Статистика: Посетителей c 18.06.2018: 870  /  Авторов: 2993  /  Произведений: 13777  /  Журналов: 171

ГРАЖДАНСКИЙ ПАСЬЯНС /  Список всех произведений

Автор:

Демидова Валерия

Дата публикации:

15 августа 2013

Жанр:

Ироническая проза

Форма:

Миниатюра

Рейтинг: 26,669.96

Рецензии (2)

1. ДВА СЫНА

                             

                      Гражданский пасьянс.


                                                                 Два сына.
   В темноте раздавался хриплый мужской голос: « Давай, давай глубже! Не тяни резину, быстрей». Откуда- то глухо ему ответили: « Дальше не могу, там очень вонько и противно.
   Я, кажется, вляпался в какую-то гадость. Тяни назад».  Если бы во двор въехала машина и включила фары, то шофер был бы шокирован этой удивительной и престранной сценой.
Около большого железного мусорного ящика стоял  пожилой мужчина в дубленке, перетянутой брючным ремнем. Руками он держал ботинки, в которых были ноги кого-то другого, но тот другой полностью исчезал в глубинах мусора. Мужчина в  дубленке потянул за ноги. Из черного проема мусорного ящика медленно вытекла вторая фигура.
Фигура спрыгнула на снег, брезгливо сплюнула, отряхнулась и показала улов. В руках было несколько свертков - здесь упаковка женских трусов, пачка каких-то лекарств и шапка-ушанка.  А ушанка зачем? – спросил первый – Да, мы ее под дверь положим, а то дует.  «Плевать на ушанку, полезай туда Леха снова, ведь среди бумажек  мы нашли инструкцию к ноутбуку. Он сам наверняка где-то там. А будет у нас ноутбук, в Интернет выйдем, в Америку  напишем моей старой подруге, с которой я в 80-е в одном НИИ работал. Да хоть сто подруг. А больше сегодня не полезу,- отрезал Леха, вытирая об снег испачканные пальцы. Как ты быстро ломаешься, ведь ты ж е- сын  Красного командира.
Ну, так что, а ты - сын Чекиста. Вот и полезай сам, а я подержу за ноги. Субординацию нарушаешь Леха,- возразил жестко первый. Твой папа бежал, кстати, вместе с тобой малышом от  «бандеровцев», как заяц. А мой за ночь по 300 «зеленых братьев» вешал.
Его тронуть боялись. А впрочем, на сегодня хватит. И так уже сегодня, сколько контейнеров разбомбили – и на Некрасовской, и у Шанхая. Двое, волоча большую тележку, обвешавшись сумками и авоськами, подались в  социологическую лабораторию, что  была на первом этаже за углом.
    Веселые и довольные, они откроют свою заветную комнатушку, заваленную под потолок всяким немыслимым добром и будут до утра сортировать новые поступления. Они будут сидеть на полу друг против друга и вытаскивать из кучи вещь за вещью – приговаривая: « Вот приемник «Океан»! На него писались за год, чтобы купить. А вот видеокассеты! Сколько людей  в свое время пересажали из-за них. А вот итальянские сапоги, осень-зима 1980 года. Надела их красавица  и сразу под бдительное  око ОБХСС. Что уж говорить о печатной машинке. При Сталине за такую могли и расстрелять. Эпоха – в вещах, а вещи – в эпохе, вот только где люди? А они на полу среди вещей.
.


                                               Генерал
    В жизни часто встречаются грибники, рыболовы, охотники. Но есть страсть, которая превышает все нами перечисленное. Мы говорим о собирателях бутылок. О, это целый мир. Кто не собирал стеклотару по газонам, набережным или на пляже среди голых тел, тот не поймет о чем идет речь. А вот Вася Дуев ощутил на себе всю притягательность этого чисто городского промысла. Когда- то он работал в КБ инженером и даже ведущим специалистом. Однако вместе с перестройкой его предыдущая жизнь оборвалась. Началась новая, наполненная тихими радостями и большими победами.
    Вася уже не помнил тот момент, когда поднял свою первую бутылку. Он даже не мог сказать, что это было: “чебурашка” или “винтовик”, а может “пепсюха”. Он даже не мог вспомнить ее емкость, не говоря уже об этикетке. Кстати последняя скоро перестала интересовать Васю вообще. Стеклотара и все. Он как компьютер научился прикидывать. Ага, “шкалики” - их берут до 10 утра у рынка или после 5 вечера на Полевой. А вот “семисотка-винтовик” - брать, не брать? Есть знакомый корешок, что на Чапаевской принимает. Туда Вася и “литрухи” умел пристраивать. А вот “шампуни” он складывал и готовился к большому броску под новый год. Как то ему сильно с этим делом повезло. Крупный торговый дом гулял на новой Набережной. Так они уже пить не могли: друг в друга пробками стрелялись. Дуев потом здорово поработал, бутылок сто взял, да еще 4 не распечатанных из кустов вытащил.
   Сначала он ходил с портфельчиком: увидит бутылочку из-под пивка, в целлофановый пакет ее и на замочек. Сам по сторонам оглядывается, чтобы никто не заметил, а потом как-то попритерся к этому делу и стал с рюкзаком ходить старым большим, туристским. Иногда клиентов выслеживал. Мужики с авоськой бутылок, шасть в кусты, и оттуда только пивной запах раздается, ну будто пивные бутоны расцвели. А потом как они выползут, туда Дуев, и рюкзак пополняется. Правда случалось на “дикарей” нападал. Вот ироды, пиво выпьют, а бутылки разобьют друг о друга. Вот если б был я президентом, - думал Вася, - то для таких бы смертную казнь установил. Разбил бутылку, палец отсекают, ящик поколол, так всю руку отмахать. Вот было бы дело. Особенно интересно собирать бутылки ночью с фонариком. Для этого глаз надо наметанный иметь. Бутылка так из кустов зеленовато сверкает, аж сердце холодеет. Так бывало всю ночь Дуев и лазил по кустам, подвалам и канавам. Везде его встречали родимые.
    Но самый главный праздник для Дуева начинался утром, когда он шел с огромным рюкзаком в пункт приема стеклотары. Бутылки радостно позвякивали за спиной и ему казалось, что позади марширует целый полк: “Шик, шик, шик”, - стучали стеклянные сапоги. Он сам как то приосанивался, чувствуя в себе генерала.   Направу-у, - командно выкрикивал Дуев, и, чеканя шаг, заходил в заветное заведение, где его воинство блестало всем своим великолепием. Расставляя своих солдат по пластмассовым ящикам-казармам, Дуев искренне переживал, как будто терял что-то дорогое. Но приближался вечер, и Дуев снова выходил на работу.

                                              Пьяные деньги

  Эта история начиналась буднично и банально, так что казалось и истории никакой не будет. Режиссер пришел утром в свой кабинет и вызвал бухгалтера. Пышная дама появилась  незамедлительно. Режиссер сказал :  « Вот здесь лимон в рублях, а за углом банк. Отнесешь туда наличку,  и  пусть деньги перечислят в качестве зарплаты актерам. Без денег репетировать они не будут. Деньги вынесешь вот в этой потертой спортивной сумке. Прихвати для охраны монтировщика  Серегу. Он будет с монтировкой.»
Бухгалтер заискивающе хи-хикнула : « Какой у Вас каламбурчик получился  Ифан Ифаныч. Монтировщик с монтировкой. Я вообще удивлена Вашему таланту. Вот это, например, поставить на сцене «Анну Каренину» и назвать так коммерчески перспективно « Аня + Коля = любовь», а как Вам здорово придумалось самого мужа Каренина превратить в вора в законе. А спектакль по Гоголю, Вия выбросили, а Панночка заманивает Хому в гроб для занятия сексом. Круче всего спектакль про мужской стриптиз. Толстые мужики на сцене, да голые. Местное бабье штурмовало билетную кассу. Когда мужики задом повернулись, то «голубых» приходилось за ноги хватать:, не то с бельэтажа  голубками бы полетели.» Пока  она это говорила, из спортивной сумки раздавался толи  шелест бумаги, толи  тихое хи-хиканье . На это тогда внимания не обратили, а зря.
   Дама спокойно шла по улице со спортивной сумкой на плече, позади двигался огромный мужичина  с монтировкой, напевая себе под нос что-то невразумительное. В сумке лежали
бережно упакованные пачки купюр. Вдруг на  углу молния спортивной сумки разлетелась, и оттуда посыпались банкноты. Монтировщик  остановился с криком : « Ой, беда !» и закрутил над головой тяжелой монтировкой, не зная какого врага сокрушать. Удивительно другое, купюры не упали на асфальт безжизненной массой, они стали подпрыгивать, взвизгивать и понеслись по тротуару, как разбегающиеся мышата. Мгновение и они исчезли, деньги прыгали решительно, чем-то напоминая зеленых лягушек. Вот они оказались в сквере. Под скамеечкой стояла откупоренная, почти полная бутылка водки.Это, видимо, ученики английской спецшколы, празднуя день знаний, забыли ее там.
   Деньги свалили бутылку и стали прыгать, купаться  в заветной ароматной жидкости.  Несколько тысячных купюр вдруг позеленели.  « Ага, Вы – фальшивые», - заявила мудрая пятитысячная, - « Не будем с Вами дружить, уходите!» «Да, мы теперь все вне закона»,- закричали фальшивки, нужно держаться вместе, невзирая на водочные знаки. « Какой шикарный каламбур»,- громко оценила пятитысячная.  Толпа пьяной валюты побежала дальше, прямо в центр города. При виде денег прохожие бросались на землю, пытаясь их схватить. На одного прохожего прыгали другие, начиналась куча-мала, доходившая до драки. Пьяные деньги ловко уворачивались и прыгали дальше. Они почувствовали  истинную рыночную свободу, которую могут дать только сами деньги.
     При виде богатых « ньюрашей»  с огромными кошельками из крокодиловой кожи купюры кричали : « Деньги к деньгам!» Какой ужас, наверняка, испытали богатенькие, когда из их карманов начинали выскакивать  кровно украденные, присоединяясь к массе беглянок. В толпу  купюр втерлось уже несколько иностранцев, тут были доллары, еврики, и даже один юань. Последний не понимал происходящего, но бежал за коллективом, мяукая себе под нос. Возле дома на Чапаевской сидели  древние бабки и судачили про новую жизнь. Валюта пронеслась мимо с криком : «Бабки, привет от бабок!» Говорят, старухи упали со скамеек. На пути денег встретился судья. Он раскинул руки в объятьях, Вы ко мне дорогие, только объясните, что я должен сделать : « Казнить или помиловать! »
   Навстречу пьяным деньгам выехал картеж мера.  Господин Архаров при виде сумашедших банкнот, почти на ходу выскочил из джипа и попытался хватать красочные листки государственной  бумаги, с криком: « Вот ими- то я и затку дырки в городском бюджете. Он у меня как швейцарский сыр».  Но деньги пролетели как песок сквозь пальцы и исчезли за поворотом. « Значит по понятиям к губернатору мчатся,  транш из Москвы».
Деньги бегали по Панской, щипали прохожих, кричали, рассказывали скабрезные анекдоты. Против них вызвали полицию. Та, как водится, не явилась. Правильно, а то ей могли и получение взяток приписать. Так прошел  тот сумашедший день. Ночью усталые и потрепанные  купюры  направились в банк, куда их несла несчастная бухгалтерша.
    Банк оказался закрытым. Купюры долго стучали в дверь, требуя открыть для них сейф.
Наконец-то на стук  выскочил охранник с автоматом. Одна фальшивая тысячная скрутилась в трубочку и ткнула  охранника прямо в ноздрю. Тот зашелся безудержным чихом и даже пару раз  пальнул в воздух холостыми. Опытная пятитысячная сказала :« Братва, назад. Время – деньги, а скорее деньги- не пахнут.» Ночь они провели в сквере под  скамейкой, где нашли  злополучную бутылку.
    Утром их чуть не смел в мусорку дворник-таджик, не отличив от опавшей листвы.
К обеду они всей толпой и свои, и чужие заявились в кабинет  режиссера. Круг замкнулся. Ифан  Ифаныч, как раз распечатал бутылку коньяка « Хенеси» для успокоения нервов. Репетиции проваливались, деньги пропали не известно куда, да еще был тяжелый разговор с полицией.  И вдруг, на тебе, голубчики явились не запылились. Мудрая пятитысячная, обнимая за талию тысячедолларовую  купюру заявила жестко: « Никуда мы от Вас не уйдем . Вы нас на Мальдивы вывезите или в Германию за настоящий Мерседес. Не хотим, чтобы нас актеры на хлеб, да дешевую водку с пивом потратили. Мы – крутая настоящая валюта, а не деревянная. » Деньги бросились в сейф и дверца, тяжелая, бронированная, захлопнулась. Режиссер страдальчески выдохнул, стер со лба пот рукой. Он хотел хлебнуть коньяка, но бутылка оказалась пустой,- «Опохмелились за мой счет пьяные деньги». Из сейфа раздавался нестройный хор голосов :  « Всюду деньги, деньги,деньги. Всюду деньги господа.»

 

                                          ТОРТ    ДЛЯ    ЮБИЛЯРА.

     Знаете ли вы, что такое самарский февраль? Нет, вы не знаете, что это такое. С Волги дует пронзительный холодный ветер, помогая жестокому морозу пробиться к телу несчастного прохожего через любую доху или дубленку. Такой мороз называют трескучим. Но это к нашему холоду не относится. Повышенная влажность, от которой даже сигарета едва тлеет, а спичка просто не зажигается, создает особый мороз – ледяной и скользкий, как студень. А потом, как сосулька на голову, падает на горожан оттепель. Белый снег превращается в грязное сусло, которое булькает и пенится, как брага в бутыли. На  утро снова резко падает температура, и вся земля превращается  в один огромный каток, на котором несчастные люди, решившиеся выйти по делам, получают ушибы и травмы.
   Поздним вечером профессор математики Хрюшкин решительно отворил железную дверь  подъезда и вышел во двор со своим любимым фокстерьером по кличке Интеграл. На удивление вечер был прекрасен. Легкий морозец и не ветерка. С неба строго сияла луна. Она зависла над Хрюшкиным и его собачкой, как спелая среднеазиатская хурма. Двор весь светился каким-то удивительным волшебным светом.
    По середине двора чернели мусорные ящики, выстроившиеся в ряд, как уважительные слуги. Справа на парапете возле них лежало что-то довольно большое овальной формы. Внимательно приглядевшись, профессор понял, что это юбилейный торт в яркой коробке и без верхней крышки. Кремом была обозначена цифра  35, а вокруг какие-то звездочки, ромбики, цветочки и загогулинки  из зефира, мармелада, шоколада, больших и маленьких орешков. Тэкс-тэкс-тэкс,-  пробормотал в полуслух  Хрюшкин и стал незаметно поводком направлять собачью прогулку в сторону удивительного объекта. Собака резала то синусы, то тангенсы,  сама того не замечая, подводя хозяина к заветному торту. А что, подумал профессор -  это, наверное, из кафухи, что  с торца соседнего дома,  недавно вынесли. Сегодня с одиннадцати утра все музыка гремела, а к вечеру уже и гостей по машинам растаскивали. Это обслуживающий персонал хозяев жизни гудел. Хозяева, конечно за границей, а  эти здесь отрываются. Так обожрались,  что до юбилейного торта дело не дошло. Вот его и выложили для птичек, да бездомных кошек. Эти  братки еще с понятием, а то обычно все в мусорку или на дорогу, да джипом давят.
     Вдруг откуда ни возьмись,  а скорее из-за соседнего гаража  появилась некая сгорбленная фигурка, тоже с собачкой на поводке. При ярком лунном свете в фигурке узнавался химик-доцент  Водородов со своей чао-чао. В отличие от Хрюшкина, бродившего вокруг да около, доцент решительно направился к торту. Профессор понял, что медлить нельзя и  в два прыжка через сугроб оказался у торта со словами: «Здравствуйте, здравствуйте сосед!  Что это тут такое для птичек положили? » Водородов криво ухмыльнулся, но  искусственно  радостным голосом поприветствовал  коллегу: « Да, этот тортик   я хочу для своей Джиночки взять, она так любит сладкое.» « Мой малыш тоже любит сладкого отведать, так что давайте поделим  между четвероногими.» Водородов на мгновение задумался – моя собака весит  25кило, а ваша не больше 8, из этого и исходим. Интеллигентные люди ссориться не стали. Дележку профессор как математик, взял на себя. Выделим доли, как части от целого. Мой  фоксик -10 кило, значит 10 частей, но он мальчик в отличие от вашей девицы, ему надо больше. Добавим еще 10 частей, к тому же фоксы энергичны, а чао засыпают на ходу. Это так, согласился доцент-химик, но у меня дома живет хорек и ему тоже положено частей 5 прибавить. Итого у меня 30 частей, как не крути, а у вас не более 20 , коллега. Торт быстро разделили, и ученые исчезли в своих подъездах.
    Всю ночь собаки ели дополнительную поощрительную порцию сухого корма «Чаппи», а хозяева  вскипятили чайку и лакомились кусочками «новой жизни», готовясь утром к лекции о модернизации и приоритетах  науки. Они ещё не знали, что через несколько часов погода снова испортится, и пойдёт теплый февральский дождь.

                                                      Ботинок
В городе случилась беда: исчез главный начальник. Ну, просто как в воду канул. Люди шептались на улицах, как-то притихли, никто не знал, как жить дальше. Какой-никакой, начальник-то был, а значит, и жизнь текла спокойно и размеренно. Возводили заборы, закладывали фундамент зданий, ломали асфальт, проводили водопровод, меняли трубы, заливали асфальтом, потом снова его ломали, открывали люки на тротуарах и месяцами наблюдали: кто же, наконец, туда упадет. А когда что-то случалось, оттуда сверху раздавался начальственный окрик, и все снова начинали копошиться: ломали заборы, меняли фундамент, запаивали люки... И вот трагедия, беда, начальника не стало.
Все бы погибли, если б не Сема Серенький, собиратель старины и всякой премудрости. Он целыми днями ходил по помойкам и подбирал всякую рухлядь: то дверную ручку, то старую книжку. А тут он нашел старый кожаный ботинок 44 размера. Ботинок был милицейский форменный с медными застежками, с толстой ребристой подошвой, прочный и надежный как вся советская милиция 30-х годов. Вот только беда, ботинок был один, хоть и на правую ногу, да еще он, как говорится, “манной каши просил”. Спереди у него, где носок, зияла огромная щель, по краям которой торчали гвозди, ну прямо как пасть какого-нибудь крокодила. Явно этого крокодила стоило отнести к дантисту, зубы-гвозди были кривые, неровные, ржавые. Но Сема Серенький все-таки взял этот номенклатурный ботинок и пошел с ним Карбюраторной улицей. Шел он так, шел, да тут милицейская машина остановилась:   Чо это у тебя,   спросил сержант. - Да, вот несу,   сказал Сема.   Вижу, что несешь, дай-ка сюда это. - Сема покорно отдал, ведь органы правопорядка просят.
Зачем сержант взял этот ботинок, он и сам не знал, просто какая-то сила его подтолкнула. Положил на заднее сидение и поехал. А ботинок грозно так пасть разевал, вот-вот кажется укусит. Из пасти еще язычок торчит, черный такой кожаный. У сержанта был свой начальник. Тот увидел ботинок, взял его и стал рассматривать: - Это оно вон чего, однако, ботинок. - Да и сам не зная зачем, милицейский начальник сунул этот ботинок себе в портфель, и побежал в городскую администрацию отчитываться о пойманных жуликах, многоженцах и прочих аферистах. Там в кабинете открыл портфель, чтоб бумаги вытащить, тут ботинок наш и вывалился прямо на ковер в приемной под ноги секретарши. Та аж взвизгнула, а потом схватила ботинок, обтерла его своим джемпером и побежала к заместителю. Начальника самого не было. Он несколько дней как исчез. С этого в городе беда-то и началась. Заместитель увидел ботинок в руках секретарши, схватил его, и сам, не зная зачем, на стол главного начальника поставил. Ну и видок получился, я вам скажу. Справа скоросшиватели, папки с деловыми бумагами, слева телефоны, факсы, принтеры, ФЛЕШКИ, а посередине он. А ботинок надо сказать уж не ботинок вовсе, а самый настоящий начальник, суровый, глаза злые, острые, как две сигаретины торчат и тлеют так свирепо, пасть огромная, язык вывалился, взяток так и требует. Заместитель обомлел, отшатнулся назад, забормотал:   Не извольте беспокоиться, все в лучшем виде будет. К концу квартала освоим и метраж, и километраж. Заборы починим и трубы закопаем. А ботинок как застучит по столу, аж ФЛЕШКИ с него посыпались.
Так в городе появился новый начальник. И жизнь вошла в прежнее русло: есть кому пожаловаться, есть чего бояться. Ботинок же рос за своим рабочим столом. У него уже животик появился, как положено всякому начальнику, да и на ботинок он все меньше похожим становился. Шляпу стал носить, костюм. Вот только вместо галстука шнурки от ботинок повязывал, да еще секретаршу как-то укусил гвоздями. Ну да ничего, ему лучший дантист города фарфоровые вставил. То ли улыбается, то ли скалится - не поймешь. Ну да кто не поймет, а кто и сообразит. С чего он улыбаться будет, наверняка донесли, как страховую медицину разворовали. Надо значит подарочек нести, ублажить.
Если какое безобразие учует, то как зарычит:   Затопчу! - У нарушителя аж поджилки трясутся, ведь и правда затопчет, ему не привыкать. Еще грозный начальник начал кадровые перестановки осуществлять. Всех городских сапожников своими заместителями сделал, а уж местная обувная фабрика так вообще его покровительством пользовалась. Указ он издал, чтоб все щи лаптем хлебали, даже в номенклатурной столовой, а каждое утро по радио разные “топотухи” звучали и вот эта еще: “Вы, слышите, грохочут сапоги...” Начальник как услышит, ласковым становится. Ну, вообще зажили горожане как люди. Да тут новая беда: ботинка в министры выдвинули. И опять все дела на зама свалились. Снова все по швам стало расползаться. Одна надежда на Сему Серенького. Вот он на городской свалке копается, авось чего и подыщет. Да вот только где такого начальника взять, каким был ботинок? Ведь он всегда правый был.


            Бывшая полька

    Бывшая полька жила на Чапаевской в стареньком облупившемся домике. Почему бывшая, да потому что никто не помнил и не знал, когда и как она здесь поселилась. Казалось, старуха жила тут вечно: и в XIX веке, и в XVIII, и в I до нашей эры. Правда, тогда ни самого города, ни улицы, ни домика, конечно же, не было. Но всем казалось, что он стоял, ведь старуха была вездесущей. Она знала все сплетни, слухи, жила скандалами, грязной коммунальной руганью. Когда она открывала дверь своей конуры и, по-старушечьи ухая, выползала на Божий свет, вместе с ней вырывался чудовищный запах плесени, тараканов, клопов, мышей и еще Бог знает чего. Пришепетывая, она вскрикивала как вещунья:   Ага, Манька, хахаль-то тебе изменяет.   Ее указательный палец, согнутый как коготь большого орла, тревожил тихий воздух улицы. Старуху ненавидели все. Дети кричали ей: - Ведьма, ведьма, - и проносились мимо на своих велосипедах. Она бормотала им вслед: - Сгорите в геенне огненной, ироды. - Никто не сгорал. Жизнь текла своим чередом мимо вечной старухи.
И вот однажды она не выползла из своей конуры. Прошел день, за ним второй, а старая стерва не появлялась. Алкоголик Ванька первым заметил: - Что-то выдры нашей нет, никто нонче не считает, сколько я выпил. - Все ухмыльнулись. Хромой инвалид Федырыч, однако, тоже заметил: - Что же с Хрычихой все же? - Старый самарский двор умел драться, лаяться, но также быстро объединялся и принимал решение. Целая толпа подошла к дверям старухи. Федырыч постучал клюкой: - Ей, открывай. - Дверь скрипнула и приоткрылась. Дневной свет пролился в коридор, и все увидели старуху, которая лежала навзничь с широко открытыми глазами, пустыми и безжизненными. Перешагивая через тело, соседи рванули в коморку: кто-то брал настольную лампу, кто-то стаскивал скатерть со стола пыльную и грязную -  помоешь, так вроде ничего, сойдет. Кто-то выносил табуретки -  всё в хозяйстве сгодится. Алкоголик Ванька вывинтил лампочку. - На пиво поменяет, - почему-то про себя отметила Манька, уборщица местного хлебного магазина.
Старуха лежала неподвижно, и ничего не выражавшие ее глаза отражали июньское небо. На нее старались не смотреть. А Манька все-таки глянула и обомлела: в ушах тускло поблескивали старинные сережки. Золотые, - подумала Манька. Прикрываясь абажуром, незаметно подошла к старухе. Мгновение, и сережки уже были зажаты в кулаке. Тут появились представители морга, вызванные неизвестно кем. Они накрыли старушечье тело измызганной зеленой клеенкой, швырнули его на носилки и удалились. Тут же из ЖАКТа прибыли крепкие парни, которые вытолкали взашей соседей, а в след им стали выбрасывать бабкины вещи. Минут через пятнадцать под окнами маленького домика уже лежала груда хламья, в центре которого возвышался огромный сундук, обклеенный дореволюционными газетами. Стоящие чуть поодаль детишки, с удивлением читали вслух: - Гляди-ка “Голос Самары”, чудно. - От хламья чудовищно воняло. Во все стороны разбегались перепуганные тараканы, а мамаши кричали: - Петька, Серега, домой, нечего там копаться, а то холеру подхватите. - А что, - сказал алкоголик Ванька, - и холеру могуть, старуха-то она древняя, из бывших, а там и холера ведь была и чума. - Квартировавший в соседнем доме студент подошел с приятелем и ногой стал ворошить разбросанное старье. Его взгляд упал на ветхую книжонку, потертую и измызганную: - Смотри-ка, на польском языке. Словарь 1905 года. Уж, не из полек ли старуха то была?   Соседи с интересом подходили, смотрели на словарь. - А как же ее звали то? Вроде и, правда, не по - нашему. Марыля, что ли? Бывшая полька, - сказал студент и, захватив словарь, удалился.
Вечером в бывшей квартире старухи уже начался ремонт, вносили новые вещи. А студент прикидывал - кому он завтра вотрет эту старенькую книжонку. Хорошо бы не продешевить, как-никак библиографическая редкость.

                                             Булочка


1. Москва
Она поехала за счастьем в Москву. Именно в этом проявился, наверное, её отчаянный и решительный характер. Со 116 километра из рабочей окраины и прямо в столицу. Там она получила новый статус, который выражался в одном емком и странном слове ”лимита”. Хотя странного здесь ничего не было. Просто Соня хотела ухватить от жизни счастливый билетик. Ох, какой же оказался этот билетик. Подземная дорога ужасов показалась бы веселой милой шуткой по сравнению с тем, что выбрала себе наша провинциалка. Она работала маляршей, жила с такими же девками, как сама, в общежитии в комнате на десять человек. Вместо дома сплошной вертеп, крики, пьянки, драки. Девки снимали мужиков и тащили в эту злосчастную комнату. Там катали групповики, а всем, не желающим примкнуть к гульбищу, сухо говорили:   Замрите под одеялом!   Но это был ещё не кошмар. Настоящий ужас начинался с 8 утра, то есть в тот момент, когда Соня заступала на своё рабочее место. Вечный запах краски, от которого щипало в глазах, а в глубине носа возникали болезненные кровавые корки. Руки покрывались ссадинами, порезами, кожа трескалась и из неё сочилась кровь.
Бригадир, толстый, пузатый мужик, пахнущий салом и прокисшим пивом, пробовал всех своих работниц в коптерке на мешках с цементом. Кто не соглашался, отправлял на самую низкооплачиваемую работу. Соня на всю жизнь запомнила запах краски и белил в холодном неотапливаемом помещении. Летом же наоборот приходилось вкалывать на июньском солнцепёке, от которого кружилось в голове, кровь хлестала из носа, глаза переставали видеть. За всю эту каторжную, хотя и добровольную работу, Соня получала гроши, которых даже не хватало от получки до аванса. Рядом жил своей жизнью огромный город, в котором осуществлялась мировая политика, где-то бегали иностранцы с видеокамерами и фотоаппаратами, снимая древности, реликвии и прочие достопримечательности. Соня не видела ничего, кроме стены перед собой, которую надо было мазать, мазать. Она даже иногда просыпалась в холодном поту. Ей снился странный сон: Соня взлетает, но не для того, чтобы как птица подняться ввысь, вздохнуть полной грудью свежий воздух и увидеть прекрасный ковер земли, нет. Какие-то силы поднимают её вверх, в руках у неё кисть и ведро с краской, и вот она начинает красить небо в серо-зеленый цвет, которым окрашены стены коридоров власти. Она плачет, не хочет красить небо, но рука сама водит кистью, привычно и монотонно вверх-вниз, вверх-вниз. И вот уже нужно закрашивать солнце. Солнце не поддается, сопротивляется, пробивается сквозь краску, но она мажет и мажет, тычет в него своей кистью. Солнце исчезает, становится холодно, темно, сыро. Тут она просыпается, подушка полна слез. На соседних кроватях безудержно храпят её пьяные “товарки” в обнимку с какими-то узбеками.
Однако самым страшным в этой лимитной жизни был голод. Нет, это был не голод духовный. Соня уже не читала ни книг, ни газет. Она ни разу не ходила в театр. Для пищи духовной нужны силы, а их, увы, не осталось. Да и одеться было не во что. Когда Соня приехала в Москву, она месяца два-три выглядела как типичная провинциалка: старомодные туфли, неказистое платьице, прическа ”а-ля 116”. Скоро она превратилась не в столичную “ципку”, а просто в ”лимиту”. Ей всё время хотелось есть, просто, по-животному. Сначала, закрыв глаза, она видела жареную курицу, душистые пельмени в красивой тарелке от немецкого сервиза. Постепенно все эти лакомства исчезали. Она мечтала уже порой о простой городской или, как её раньше называли, “французской”, булочке и всего-то за 6 копеек. Смех сказать, но и их порой не оказывалось. И тогда ей оставалось только мечтать. Вот у неё в руках она, с поджаристой корочкой, с хрустящим хлебным ободком наверху, как гребенкой. Она отламывает кусочки, кладет их в рот, и они тают, как мармелад. Всё это виделось ей, а в животе начиналось урчание, постепенно перераставшее в острую боль. От голода крутило так, словно она выпила серной кислоты. Она боялась даже посмотреть вниз, ей казалось, что желудка больше нет, а вместо него кровоточащая дыра, через которую видно позвоночник.
Однако так плохо было не всем девкам из общаги. Вон Верка-стерва на работе почти не появлялась, денежки водились, одевалась неплохо, даже очень неплохо. Ей повезло, она родилась красивой, и мужики ходили за ней косяком. Только выйдет вечером на Калининский, и тут же десятки выгоднейших предложений. Соня тоже пробовала выходить. Но её принимали за уборщицу, которая оставила метлу и мусорную корзину за углом. Как-то она увидела группу молодых красивых парней и попыталась тереться около них. Но они гавкнули на неё:   Пошла вон, каракатица.   Так Соня поняла, что в столице делать нечего. Она потом долго рыдала около зеркала, ненавидя свою внешность. Она чуть было не ударила зеркало кулаком. И тут вдруг ей вспомнилась мысль кого-то из великих, что она слышала в своем последнем восьмом классе обучения. Мысль проста до гениальности: если курицу одеть в платье герцогини, да нацепить бриллиантов, она и впрямь станет герцогиней. Когда на следующий вечер Верку притащили совершенно пьяную из очередного борделя, Соня помогла ей раздеться и уложила в кровать. А Верка спьяна всё хихикала, тыкала в Соню пальцем и бормотала:   Мужики они баловники, ну тебе этого не понять. Ты ж у нас уродина.   Из кармана Веркиного платья вывалилась пачка каких-то бумажек. Соня подняла и остолбенела: “зеленые” с портретом какого-то иностранца, не Ленина. Дородный господин улыбался и подмигивал Соне с купюры. Соня поняла: её час настал. Она побежала к коменданту и всё рассказала. Тот взял двух дружинников и пошел посмотреть лично. Милиция долго составляла протокол. Затем появился он, человек из структур, перед которым по стойке смирно застыли милиционеры. Он взял пачку “зеленых” и сунул её в карман, а Соне дал повестку со странным адресом. Милиционеры уволокли Верку, как сказали, в КПЗ для дальнейшего выяснения, а Соня на следующее утро счастливая пошла по указанному адресу. Так она стала внештатным сотрудником при УКГБ СССР. Оказалась смышленой и исполнительной. Ей поручали всё новые и новые задания, давали деньги, приодели, сняли комнату, на рабфак устроили. Ей казалось, что сам Бог спустился к ней. Она чувствовала себя Золушкой на балу у принца. Впереди начиналась новая жизнь, счастливый билет, оказалось, выпал из Веркиного бархатного платья.

2. Забулдыжинск
Софья Петровна, дородная женщина постбальзаковского возраста сидела в своем редакционном кабинете. В дверь постучали.   Войдите,   строго сказала она глубоким конральто. Напротив висело большое зеркало. Посмотрев в него, она наполнила своё лицо ещё большей серьёзностью. Вошел автор, скромный и стеснительный:   Софья Петровна, а как там с моей статьей? Уже три месяца ведь прошло.   Коленька, вы понимаете, что наша газета не резиновая, самим штатным сотрудникам в ней места нет, а вы тут. Ну и что ж, что я сама просила вас написать на эту тему, ну был заказ. Так я же не отказываюсь, но сначала надо профессионалов печатать, а уж потом всех остальных.   Софья Петровна, помилуйте,   пролепетал автор,   разве ж я не профессионал, кандидат наук всё-таки.   А что мне кандидат, да хоть доктор. У меня тут один доктор из университета, так я его гоняю и тоже не печатаю. Моя газета - что хочу, то и делаю. Ну ладно, ладно, у меня к тебе, Коленька, добрые чувства. Вон поищи там в углу в пачке на полу свою статью и дай.   Коленька опустился на колени и, вспотев от напряжения, стал рыться в пыльных листках, чихая и краснея. Наконец он вытащил свою статью, изрядно засиженную тараканами. Он обтер листки о свой костюм и передал главному редактору. Софья Петровна сделала вид, что читает, потом отложила с важным видом.   Ладно, ускорю публикацию, только иллюстрации сам подбери.   Да где ж, Софья Петровна, я возьму иллюстрации?   А меня это не интересует. Завтра чтоб были, а иначе не обессудь.   Хорошо,   сказал автор и побежал скорее добывать рисунки. Софья Петровна поглядела на себя в зеркало и как-то по детски улыбнулась:   Вон они как носятся, я ж даже рабфак не закончила, уважают. Тоже мне профессионал, кандидатишка, а я вот с восемью классами образования, а что хочу с ними, то и делаю.   И она весело засмеялась. Тут вдруг в глазах Софьи Петровны проскользнула тревога и тенью легла на лицо, широкое, круглое, ну точно на луну набежало облачко. Она вспомнила булочку, ту самую, которой так не хватало.
Теперь она покупала лучший хлеб в городе, мазала его импортным маслом и покрывала толстым слоем черной икры. Но хотелось ей той булочки. Лицо исказилось ненавистью:   Ну смотри у меня, писака, буду я тебя печатать, держи карман шире, интеллигентишка, вот вас всех.   И Софья Петровна переломила пополам импортную шариковую ручку, паста брызнула на стол. Это напомнило редактору ведро с опрокинутой краской, за которое у неё вычли из зарплаты последнее. Софья Петровна затряслась, решительно подошла к шкафу, вынула бутылку “Смирновки”, налила полный стакан и влила его внутрь, не глотая, а как бы сразу, как заливают бензобак автомобиля. Софья Петровна громко выдохнула и как-то сразу успокоилась. На время забылось, что на самом деле она не хозяйка газеты, что её посадили отмывать деньги и бумагу, да и зарплату она получает не за издание, а за то, что умело подсматривает во все щели в типографии. Отодвинулись в сторону её домашние проблемы. Это вечное одиночество в четырех стенах с японским телевизором. Потом ждёт пустая холодная кровать и лишь смятой простынью можно укрыться от проклятого бездушного мира.


Арбуз
Арбуз дожил до двадцатипяти лет и только тогда понял, что в жизни страшное. Нет, не тюрьма, там он уже отсидел пять лет за злостное хулиганство. Нет, не нищета, он к ней привык с детства, когда папаша пропивал последнее, а мамаша водила чурок, которые не только не платили, наоборот, забирали последнее. Самое страшное в жизни   это скука. Уже несколько месяцев она преследовала его, пропитывая каждую клеточку, каждую частичку его крепкого, налитого мышцами и энергией, тела.
Придя с зоны, он развернул торговлю дешевым вином на минирынке Советского района. Сначала сам стоял с бутылкой и в жару, и в лютый мороз. Тогда скуки ещё не было. Прибыль росла быстро, и вот он уже ставил вместо себя шмар среди лабиринтов ящиков. Они липли к его деньгам и телу, как мухи. На душе становилось гадко, а денег накапливалось всё больше. Сначала он зашивал их в подушки пачками, но скоро запах бумажных купюр пропитал всю комнату, от чего начинался безудержный кашель. В банк нести он не мог, так как не доверял никому, кроме себя. Скука толкала его к выпивке, к вечеру он едва держался на ногах. К тому времени он пил лишь самые дорогие импортные напитки. Но чем больше он пил, тем больше становилось ему скушно. Он просыпался со словами:   С-с-с-кушно,   и тоскливо опохмелялся. Он почувствовал себя затравленным зверьком, а ведь когда-то держал целую камеру. Чтобы как-то развлечься он обложил данью весь минирынок, включая даже бессеребреников, торговавших цветами со своих дач. Весело не стало. Все платили регулярно, никто не возражал, а лишь кланялись и справлялись о его здоровье и советовали, как лучше снять мешки из-под глаз, чем приятнее опохмеляться. Тогда Арбуз совсем занемог. Он подбежал к тетке, торговавшей сельдями, и отхлестал её жирными рыбинами по щекам. Она только благодарила за науку.   Что за падлы,   думал он,   с таким народцем я же со скуки повешусь или вены перегрызу.   Он безумствовал, топтал ногами товар, как дискобол швырял консервы, просто дарил фингалы. Как-то свалил несколько прилавков, и всё напрасно. Перед ним лишь извинялись и жались в сторонке. Не трогал он лишь ментовскую наседку Шмакову, торговавшую свежими импортными фруктами, да колбаской. Он ударил её по голове ананасом и грозно заявил:   Будешь платить мне в месяц двести штук, да пусть мне и твои “оперы” платят. Та аж как открыла рот, так и стояла, выпучив глаза, пока Арбуз ей в зубы банан не сунул. Шмакова взвыла, как сирена пожарной машины, бросила товар и куда-то убежала. Весь базар замер, понимая, что будет дальше. Перед закрытием рынка подъехала машина, дюжие ребята с милицейскими дубинками подбежали к ящикам Арбуза и сокрушили весь товар. Шмары завизжали. Алкоголики зарыдали, видя как дурманящий товар растекается по асфальту, смешиваясь с пылью, окурками и засохшими плевками. Только безногий дядя Федя приник к агдамовой луже и, насосавшись, уснул в ней. Прибежал Арбуз и понял, что со скукой покончено. Его не догнали. Кошки радостно приняли его на одном из чердаков девятиэтажного дома. В квартире Арбуза шел обыск, менты вспарывали подушки, сгребали деньги. Через несколько дней Арбуза поймали и в наручниках отвезли в участок. Вскоре исхудавшего и постаревшего его вновь увидели на минирынке. Он стоял, прижав к груди бутылку Агдама, и торговался. Скука больше не омрачала его лица. Жизнь продолжалась.
Ванечка
Своего папу Ванечка никогда не видел. Когда мальчик родился в третьем роддоме, новоиспеченный папаша так обрадовался, что пошел в загул с друзьями. Где-то около коммерческого киоска на Ново-Садовой ему, пьяному и радостному, проломили голову, а труп выбросили на местной стройке. Мамочку мальчик тоже помнил смутно. Ему не было еще года, как она сбежала с каким-то хахалем на Украину. С тех пор о ней не было ни весточки. Ванечка дня два лежал в общежитии никому не нужный, описенный и голодный, кричать он уже устал и поэтому просто отупело смотрел в потолок, ни о чем не думая и ничего не ожидая. Он с года к этому приучился: ни о чем не думать и ничего не ожидать. Это стало основной чертой его характера. Спасла мальчугана от голодной смерти тетя Катя, соседка двадцати пяти лет, смазливая черноволосая бабенка, наглая и проворотливая. Она крутила любовь с главарем местной рекеты Шалавым. Тот сначала не понял:   Зачем нам это птенец, выбрось его.   Она сказала:   Сгодится.   А Ванечка уже начал ходить. И его стали брать на дело. Он должен был называть тетю Катю мамой и прогуливаться с ней по центральной улице, держась пальченками за ее юбку. Тетя Катя проплывала вальяжно, покачивая бедрами, вся из себя. Со стороны казалось - дамочка из новых русских с наследничком гуляет. И никто бы не подумал, что она искала жертву. Вот мгновение, ее глаза выстрелили интересом, как из двухстволки. Навстречу идет респектабельный толстячок с увесистым дипломатом. Вот он поравнялся с ней и вдруг, о ужас, дипломат задевает ребенка, то есть Ванечку. Тот падает на асфальт и дико кричит:   А, А...боля, боля.   Ребенок рыдает, корчится на асфальте. Тут тетя Катя, которая когда-то, учась в ПТУ, играла на сцене самодеятельного театра, дико кричит:   Убили, убили! - хватается за голову. Толстячок ошалело останавливается и ничего не может понять. Мир как бы обрушивается у него под ногами. Он еще сомневается - может все это не к нему, может это про другого. Ну чтобы не было сомнений, тетя Катя кидается на толстячка как вампирша из фильмов ужаса и начинает его трясти за лацканы пиджака:   Ты мне за все ответишь, ублюдок.   А Ванечка в это время корчится на асфальте, будто ему переломили позвоночник. Изо рта идет пена. Тут же подъезжает старый “Жигуленок”, в котором сидит Шалавый с еще одним из крутых.   В больницу его, в больницу его надо,   кричит тетя Катя и бережно берет ребенка на руки. Толстячок оказывается в железных руках крутого. Его запихивают в машину, туда же садится тетя Катя с дитём, прохожие одобрительно говорят:   Чуть ребенка не убил, изверг.   Дальше дело техники. Несколько профессиональных ударов по болевым точкам и толстячок везет команду к себе домой, где с него берут компенсацию в зависимости от достатка. При этом Ванечка уже не корчится, а сидит спокойно и по деловому с каким-то внутренним интересом ожидает развязки. Обобрав толстячка, команда либо едет домой пить и гулять, либо разворачивает к респектабельному универсаму, где снова разыгрывает спектакль.
Шалавый иногда режиссирует:   Ванятку не рукой толкай под жертву, а незаметно бедром его. А ты, цыпленок, катайся сильнее, визжи, будешь халтурить, жрать не дам.   Но Шалавый устрашал просто так. Он не отличался жадностью. На хазе было всего вдоволь: жратву привозили ящиками, мешками. К вечеру братва садилась за большой стол, покрытый красивой английской скатертью. Они курили дорогие сигареты и ели заморские фрукты. Когда команда напивалась, как говорится в ноль, начинался час Ванькиного творчества. Мальчуган ползал по большому столу, доедал из тарелок куски ананасов, бутерброды с черной икрой, оппивался “Херш коллой”. Иногда он пробовал и другие напитки: белая жидкость ему не нравилась. Он ей как-то чуть не подавился, и как только такую гадость хлебают. Зато напитки из красивых пузатеньких бутылочек, сладкие, ароматные и тягучие, были ему ох как по душе. Он расставлял бутылки в ряд и представлял себе, что это забор, через который надо перескочить двум бананам, убегающим от толстого апельсина. Потом он собирал куски хлеба и представлял себе, что это братва собралась судить солонку на “правилке”, за то что та настучала в ментовку. Ментовку он представлял себе в виде расколотого стакана, который валялся тут же на столе. Вот вырасту думал Ванечка, замочу Шалавого с тетей Катей и сам возглавлю команду. Он фантазировал и в этих мечтах проходило его послеперестроечное детство. А утром снова на работу.
Самарские прощелыги
Наша волжская земля древняя и богатая, рождает сильных волевых людей, способных сворачивать горы, преуспевать в бизнесе, делать научные открытия. Однако с другой стороны порождает она и иной тип людей, о которых в русском языке существует немало слов, приведем некоторые из них: пострел, хлюст, аферист, стрикулист, выжига. Все эти слова создают некий отрицательный образ. Однако именно для Самары характерна его полная логическая завершенность. Прощелыга, а именно этим словом очертим особый тип такого человека, всегда обладает каким-нибудь ярким талантом. В первую очередь это конечно артистизм, доведенный до уровня искусства. Потрясает умение подобной личности пользоваться мимикой лица, менять выражение глаз, способность проливать горючие слезы, а все тело, оно может изображать из себя плакучую иву, раненую птицу, напружинившегося кота, веселого мотылька и кого угодно еще, в зависимости от поставленной задачи. А голос, о нем стоит сказать особо. Тут и мелодекламация, и умение произносить патетические монологи с придыханием, часто хвататься за сердце, в иных случаях даже падая в обморок или на грудь, чаще на женскую, в иных случаях разрывание рубашки на пузе. И все это зачастую ради того, чтобы получить чашку чая с лимоном или взять книгу и, естественно, не вернуть.
Когда хлюст хочет взять деньги в долг, он разыгрывает сложный спектакль в лучших традициях античной сцены. В сюжете обычно присутствуют ужасные злоумышленники, которые через форточку рыболовным крючком вытащили портфель с деньгами, что хранился в кладовке и являлся сбережением всех последних пяти поколений несчастного. В конечном итоге и денег то надо ему совсем немного, разве что на сезонку, так как трагической жертве оказывается нужно лечиться в больнице, а туда иначе как на общественном транспорте не добраться.
Подобные пострелы выглядят вальяжно и привлекательно интеллигентно. Вы с удовольствием отдадите свои денежки за обещанную подписку “Американской фантастики”, причем подешевле конечно. Профессионализм выжиги заключается в том, что вы так никогда не догадаетесь об откровенной лжи, на которую попались. В этом отличие подобных субъектов от обычных “воров на доверие”. Кроме того они не идут на крупные аферы, а щиплют помаленьку. Один гражданин например знакомился на Набережной с девицей, напрашивался к ней домой, оставался на ночь, и все это лишь для того, чтобы утром почистить зубы импортной пастой.
Некоторые прожженные типы заводят специальные дневники, где расписывают подробно, кого из знакомых и когда им удалось объесть или обпить, причем пишут досконально: сколько тарелок супа съел, сколько рюмочек выпил и какова рыночная стоимость всего употребленного. Далее идут кропотливые расчеты   каков “сармак” за день, за неделю, за месяц и так годами. Прощелыги готовы читать стихи, играть на фортепиано, и все это лишь для того, чтобы увеличить свою “конвертируемость”, то есть способность обсасывать более широкий круг знакомых. Хлюсты не стареют, они и в 70 лет чувствуют себя юными мальчишками, они волочатся за семнадцатилетними, выдавая себя за директоров фирм, банкиров. И все это не ради ласк юных дев, а чтобы пробраться в квартиру и укрась серебряную ложку или вазочку.
Читатель может спросить, а почему именно в Самаре подобный тип достиг своей полной завершенности? В столицах тоже есть аферисты, но они иного плана. Те, не волжские, мыслят масштабнее, действуют наглее. Ради одурачивания “лоха” готовы пускать пыль в глаза, швырять деньги в ресторане. Ну, нет, самарские прохиндеи не расстаются с копейкой, а уж за рубчик удавятся. Если за вход нужно платить тысячу, а наесться можно на пятьдесят тысяч, они все-таки не пойдут, если не найдут тех, кто за них заплатит. Самарского прощелыгу можно хлестать по щекам, выкидывать с лестницы, плевать в лицо. Это нисколько его не расстроит, а лишь даст ему новые крылья для полета. На такое столичные ребята не способны. Так когда же выродился подобный волжский типаж?
Скорее всего его появление стоит отнести к концу XIX века. Колоссальный экономический взлет усилил социальные контрасты, счастливчики на глазах у всех делали за год миллионные состояния, неудачники из интеллигенции, видя это, скрежетали зубами, у них начиналась эрозия души, смещение всех ценностей, нечто похожее на помешательство. Возникал паралич воли, который и приводил к формированию хлюста, уже не способного по-настоящему работать, брать на себя ответственность. Однако всеобщий закон борьбы за выживание толкал подобных типов к другим поступкам, к другому мировидению. Вице-губернатор И.Ф. Кошко в своих записках рассказывает, что В.П. Алабин, сын знаменитого городского Головы, нежился в постели и готовился принять вкусный завтрак, когда весь город хоронил убитого террористами губернатора И.Л. Блока. И.Ф. Кошко потрясла подобная эгоистичность, а Володенька рассуждал просто,   Зачем куда-то идти в жару, когда выгодней отдыхать дома. Именно эгоистичность, возведенная в абсолют - главная пружина, направляющая деятельность прохиндея.
Но мы хотим их немного обелить. Эти господа может быть и рады были бы применить себя в реальном деле. Увы, Самара слишком клановый город, где талантливому человеку трудно реализовать себя иначе как в истериях и мистериях. Сейчас XX1 век, а самарская клановость лишь возросла, отжимая интеллигенцию из всех социальных сфер. Вот они люмпен-интеллигенты талантливые, умные и носятся по городу как гончие собаки, собирая, а то и вырывая куски, с каждым днем опускаясь все ниже и ниже до уровня горчишника с дипломом о высшем образовании, который им нужен как в бане лыжи.
Недавно в трамвае мы наблюдали такую сцену: типичный “чибрик”, высокий симпатичный, хорошо одетый, сидел у окна и читал газету, поминутно восклицая, - Ну и чушь пишут, ну и глупости, читать просто невозможно!   Рядом сидел его приятель, который не выдержал и спросил, - Так коли нечего читать, зачем читаешь?   Ха, - воскликнул прохиндей, - Я же деньги свои потратил, придется читать.
Воистину непостижимо подобное восприятие мира для нормального человека. Еще труднее, конечно, понять психологию прохиндеев, когда им кто-то сделает что-либо доброе. Последний сразу потеряет в глазах афериста всяческое уважение. А если, не дай Бог, прощелыга создаст семью, то его дом превратится в могилу. Он похоронит там все, включая жену, детей с их будущностью. Если прохиндей за несколько минут может “запудрить” мозги первому встречному, то можете себе представить, как извратит он сознание своих близких. Известная библейская заповедь “возлюби соседа как себя самого” приведет к конфузу, если ваш сосед-прощелыга. На него надо просто повесить красный фонарь или обвалять в дегте и перьях, чтобы он сторонился людей и боялся поднять глаза.

Миша и Сурож
Был у Миши друг и звали его Сурож. Любил он с ним встречаться вечерами в своей уютной комнатке на Молодогвардейской, где из окна можно провожать солнце, уходящее на Запад куда-то за Жигулевские горы. Вот ведь диссидентское какое, а мы с тобой, Сурож, патриоты России, здесь родились, здесь и умрем. Он ставил пластинки с исполнением русских романсов и представлял себя столбовым дворянином в каком-нибудь уютном имении. Смотри-ка, Сурож, у меня и кровь голубая течет, - он показывал руку, сжимая ее так, что выступали синие вздувшиеся вены.
Миша открывал своему лучшему другу самые глубины своей души и тайные помыслы. Иногда он брал его с собой в дом Демократии на Венцека, где агитировал то за президента, то против него, то ругал рынок, то хвалил частную собственность. Все зависело лишь от того, насколько друг Сурож поднимал ему настроение. Иногда Миша настолько входил в экстаз, что даже начинал кричать что-нибудь непотребное в трамвае или в другом общественном месте. Окружающие часто не понимали: то ли он радуется, то ли ругается, но исходящая от него эмоциональная волна пугала и Мишука выбрасывали вон, дав иногда пинка чуть ниже спины. Вы спросите:   А что же Сурож? - Так он всегда тянулся вслед за Мишей, ведь был неотделим от него. Так они вместе кочевали по городу от знакомых к знакомым и к малознакомым, и к просто случайным людям.
Однажды случилась трагедия - Сурож кончился, то есть совсем, напрочь, навсегда. Теперь у Миши есть подруга. Ее зовут Анапа. Да вот только изжога от нее случается, да и похмелье по утрам, а так бы все ничего.
Добровольный часовой
Он всегда стоял у подъезда, как одинокое полузасохшее дерево. Своими взглядами, как ветвями, сухими и жесткими, буквально задевал каждого прохожего. Ага, вот Мария Петровна поскакала с огромными сумками. На рынок бежит сволочь, водкой торгует, миллионщица. Я бы ее расстрелял, - подумал он. Он не хотел знать с каким трудом ей давался каждый стольник, когда приходилось стоять с бутылкой на ледяном ветру, превращаясь в айсберг в океане мрачных алкогольных морд. А вот толстая с мешком бежит, с фабрики-кухни сперла. У, воровка. Ну ничего, еще наши придут... Он оценивал каждого, старался проникнуть в карманы, портфели, чемоданы своим холодным настороженным взглядом. Его ненавидели все. Проходя мимо бормотали, - Ну, “Стояк”, хуже бабы. А ему было все равно. Он представлял себя пограничником, защищающим рубежи от вредных посягательств. Жизнь на границе полна опасностей, там стреляют. Стреляли и в него. Дворовые мальчишки иногда давали по нему залп из рогаток, а то бросали дымовую шашку. “Стояк” терпел все.
Поздно вечером он возвращался домой и при тусклом свете пыльной настольной лампы записывал крамолу, представляя себя обвинителем на грядущих судебных процессах. Ничего, ради этого можно потерпеть. Жизнь-то длинная, не знаешь, куда рынок доведет. Тут и дневничок кстати. Про себя он всем говорит: - Я человек бедный, простой.  Но даже почтальоншу, приносившую пенсию, дальше порога не пускал. Еще он любил кричать: - Меня Ельцин раздел! - На что его резонно спрашивали: - Старик, зачем президенту твои обноски, разве что на пугало, коммунистов разгонять.   Прибеднялся он так, прибеднялся, да и сам от этого пострадал. Воры решили, что “Стояк” богатый и приехали к нему на грузовике. А он стоит и на них смотрит. Те в подъезд заходят и через несколько минут с холодильником возвращаются, а он думает, - Смотри, как у меня. Они опять же телевизор несут. Ну точь-в-точь, как мой, - думает наш часовой. Грузовик уехал, а он водички хлебнуть поднялся к себе. Дверь взломана, все раскидано, только дневник-то и не тронули. Слава Богу, - подумал часовой и успокоился.


Точка зрения
Каждый видит мир по-своему. Дальтоники, так те вообще: то зеленоватым его лицезреют, то сиреневым. А вот Слава смотрел вокруг и видел один кошмар, но не потому, что вокруг него происходило сплошное безобразие. Дело в том, что иного он просто увидеть не мог. Таким уж уродился. Одним словом феномен. Не верите, так точно говорю. Вот мужик идет по улице, решительно так, а Слава смотрит на него:   Ага, мужик-то не так себе, жене значит сказал, что собрание гаражного кооператива, а сам к любовнице зашустрил. А вон парнишка идет скучающий, мол, уроки в школе закончились, гуляет. Ха, стибрить чего-нибудь хочет. С такой молодежью, держи карман шире. А вон ветеран с медалью, так и поверили. Медаль-то на рынке поди купил. А вот этот - скромный такой, интеллигент в очках. Так я и поверил, вечером напьется “Агдама” и буянить. А вон девица идет вся расфуфыринная, так я знаю куда она, в вендиспансер, припекло поди.   Так Слава идет и своими лупоглазками поводит во все стороны и все примечает. Шел так Слава по улице, навстречу старуха, поравнялась с ним и как харкнет вдруг прямо в глаз, а потом во второй, да точно так, словно ворошиловский стрелок. Слава, несмотря на свой высокий рост, завизжал как баба:   Ты что, старая, делаешь?   Лупоглазки свои руками закрыл, покраснел, скуксился. Старуха тоже опешила, сумку выронила:   Ой, прости милый, обозналась, я думала это помойные ведра, а то глаза кажись.
Кусошники
На Западе людей, оторвавшихся от своих корней и оказавшихся, как говорят, “без руля и ветрил”, называют красивым словом маргиналы. Для нашего грубого континентального климата скорее подходит слово “кусошники”. О, это целый социальный слой, быстро разрастающийся в эпоху посткоммунизма. Кусошники - это бывшие. Под словом “бывшие” долгое время понимали дворян, купцов и прочую когда-то господствующую элиту. Нынешние “бывшие” - это люмпенинтеллигенты, воспитанные на русской классике, на песнях советских бардов. Они научились отрицать и напрочь не способны чего-нибудь создать. Время молодого и напористого капитализма оказалось для них губительным. Когда-то они спекулировали на книжном рынке, фарцевали американскими джинсами, чувствуя себя хоть немножко героями-диссидентами. Они могли закричать в толпе:   Я читал Николая Гумелева.   А у меня есть Архипелаг Гулаг.   А вот сегодня, когда все это можно - им стало не интересно и скушно. Бывшие герои, а ныне кусошники, толкутся кучками в местах традиционных встреч, на “туче”, лениво ругая нынешние порядки. Они жестоко обнищали. “Сармак” делают совсем по-другому. Вот отрывки из дневника одного такого господина: “Проснулся утром. Нет даже хлеба, кончилась заварка. Вспомнил, что в Иверском монастыре утром бесплатный обед. Покушал рублей на 150, удалось урвать две порции. Потом пошел в общественно-политический центр. Там доел банку килек рублей на 20 и пропустил румочку “Петровки” и две стопки клубничного голландского ликера. В целом будет рублей 500. Встретил Мерзлевича, который сказал, что в 6 часов в Доме литераторов Юбилей Васи Сироты. Рванули туда. Пили американскую водку “Синий Джек”, сначала закусывая зимним салатом. Потом я понял, что достаточно дешевый салат забивает желудок и не оставляет места для дорогого “Джека”. Напился страшно, и уходя домой, вымозжил у дочери юбиляра бутылку. Вечерний сармак составил по самым малым подсчетам тысячи три . Вычтем отсюда, что я блеванул на улице. Так что в активе остается тысячи две. А дураки мне говорят:   Работай, работай, - где бы я столько заработал. А завтра какой-то барон приезжает. Надо попасть на прием. В прошлый раз князь Столицын из Москвы заезжал, так ему администрация такой банкет закатила. Хотели видимо всем гуртом в дворяне записаться. Они уж постарались. Столы прогибались от балыков, сервелата, а уж водки “Абсолют” - хоть залейся, из пупка чуть не потекло. Я заранее огромный дипломат взял, набил его закусками и напитками. А пока пил, подлец “кроличья губа” все свиснул, а еще говорит:   Друг я тебе, друг.   Не он ли у меня термос утащил прошлым летом. А руководство тоже хорошо: отписали безнала и просто опились. Князя по плечу хлопали:   Ну, что, дружище, гуляем, браток.   А он ерепенился так:   Какой я браток, я князь.   Они ему:   Князь-то князь, браток, - обнимают и слюнявыми губами в засос целуют. А он отбивается, как курица от петуха. А самому чувствуем приятно, внимание. Тут наш “Жираф” забурел, как вскочит, глаза кровью налились:   Князь, вы же пьете с бывшими коммунистами, чьи собратья растерзали царскую семью. Где ваша честь дворянская, тоже за кусок продались?!   Тут его казаки конечно повязали и вынесли головой вперед. Все-таки не покойник, чтоб ногами. Ну ладно, хватит на писанину время тратить. Сегодня что-то намечается у купцов, туда бегу. Не каждого так принимают, как меня. Это право заслужить надо. Вот Сева Ухов попытался со мной ходить, так его на пинках, не по чину”.
Глаза
Мы ходим по улицам города и в толпе вдруг натыкаемся на чьи-то глаза, пустые, и в тоже время с застывшей в них злобой, жестокостью и жаждой чужой смерти. Это тайное желание настолько сильно, что внезапно передается вам и становится холодно, нехорошо, неуютно. Значит вы встретились глаза в глаза со сталинским зомби из спецподразделения НКВД. Такие глаза еще встречаются у нас в толпе. Они не похожи на глаза любых маньяков, насильников и убийц последующих эпох. Бывалые афганцы говорили, что убивали не из удовольствия, не по приказу, а просто от страха: либо ты его, либо он тебя. Наемные убийцы имеют ту же пустоту в глазах, ту же злобу и зверство, но всегда чуть-чуть неуверенности и что-то от загнанного в угол хищника.
Глаза же чекистских палачей спокойны. За ними всегда стоит всесокрушающая мощь чудовищной машины, которая называется государством. Когда мы ходим по улицам, то стараемся опускать глаза вниз - лучше видеть грязь на асфальте, чем грязь человеческую.

Поэт
А Митька Кисель, между прочим, не так себе. Он стихи писал. В огромную толстую амбарную тетрадь сразу как напишет без помарок, а потом аж приплясывает:   Ай да Митька, ай да молодец.   По друзьям ходил, читал и на полях помечал: Кукушкин то сказал, Мармышкин - это. В общем общественным мнением интересовался. Когда Кисель понял, что дозрел - уже полтетради исписал, он начал ходить в дом Литераторов. Там нараспев читал свои вирши, выбрасывая вперед правую руку и жестоко жестикулируя. Поэты запивали его строки водкой, закусывали солеными грибами, мычали то ли одобрительно, то ли просто спьяну. Однако они вскоре заметили, что Кисель пил больше всех, а сам ничего не приносил. Тут его и прогнали.
Решил Митька народу свои стихи декламировать. Народ тут как тут появился. У местной пивнухи стыкнулся Кисель с двумя молодыми парнями: одному лет 16, другому от силы 22. Оказалось, это братья Ненасытовы: Колька помладше, Петька старше. За пивной стойкой Митя им нараспев читал:   Лиловый пурпур гиацинтовых линий, Как неба глоток восхитительно синий...   Ненасытовы хлебали пиво и молчали. Восприняв молчание за одобрение, Кисель продолжал Он даже временами глаза закатывал и закрывал их. Вдруг Колька как стукнет кулаком по стойке, аж посуда зазвенела, и все в пивнухе обернулись, уж не драка ли? А младший Ненасытов попер как трактор на кукурузное поле:   Ты мне тут не пой, что за неба глоток? Водки глоток, аль в крайнем случае пива - это я знаю. А что это за пепел весны? Пепел-то от сигареты бывает, дурилка ты картонная. А вот это-то умора. Музыка у него в посылку лягет и унесется в потьму.   Не в потьму, а в потемки,   возразил Кисель.   Заткнись, слова не давали,   возразил старщий брательник,   младшой верно сказал. Всё зло от ваших интеллигентских выкомуриваний. Вот и пиво дорожает каждый день из-за таких умников.   Митька осекся. Он понял, как был не прав, ведь народу нужны другие стихи.   Ладно, я через неделю напишу другое.
Через неделю Ненасытовы уже сидели у Митьки дома и вытаскивали из хозяйственной сумки бутылки с Анапой.   Ну и что, написал что ли?   Митька заглотил стакан мутной жидкости и выкрикнул:
“ Я иду по набережной Волги
И собаки воют, словно волки,
И деревья гнутся под снегами,
А я едва переступал ногами ...”
Допив Анапу, Колян заявил:   Заткни поддувало, сквозит. Жизни не знаешь, скотина очкастая.   Кисель, хоть и был старше братьев лет на 10, сразу пожух, как осенний лист на морозе, и понял, что надо слушаться людей из народа. А последние повели его на улицу со словами:   Сейчас жизнь показывать будем, поэт. Хе-хе...   Недалеко от магазина бурлил минирынок. Торговки в зипунах ловко сбывали апельсины, бананы, минералку. Одна с краю продавала скумбрий, жирных и пузатых.   Значит так, Митька, хапаешь вон тех двух жирных головастых и беги, а мы тя прикроем. Ништяк всё будет. Во, где поэзия начнется. Держи крепче, не урони.   Если бы Митьку спросили, зачем это он всё делает?   он и сам бы не ответил, просто наваждение, гипноз, сон сомнамбулический. Кисель схватил скумбрии своими огромными ручищами и помчался по заснеженной улице. В голове звучало:   Я бегу по простыне белоснежных снегов.   И вдруг он услышал истинно народные рифмы:   Тетка - селедка, тетка - селедка. Тетка сзади кричала:   Караул, украл, гадина, а ещё в очках.   Тут он услышал звериный рык Петьки Ненасытова:   Ша, бабка, а то кончу... на тебя.   Митька бежал вприпрыжку, сзади сопели братья. Пролетев через проходной двор, обогнув для верности квартал, добытчики завернули к Киселю.
Вот уже веселые и разгоряченные, они снова сидели в митькиной квартире. Перед ними на газете возлежали полосатые скумбрии, как любимые наложницы в алькове падишаха.   Ну тут бы к ним кое чего,   заметил поэт. Он чувствовал себя героем дня.   Щас Федька, третий братан наш, подкатит. По ходу киоск тряхнет и всё будет.   И точно, Федька не заставил себя ждать. В авоське позвякивало бутылок шесть водяры. У поэта аж дыханье остановилось. Вот это действительно поэма.
Через некоторое время на карниз по ту сторону окна прилетел голубь. Любопытная птица заглядывала в комнату. А туда стоило посмотреть. Петька лежал на диване, закинув голову и обнажив острый кадык, где что-то хлюпало. Колька сидел на полу у батареи и стряхивал пепел папиросы прямо на линолеум. Митька с Федькой ещё держались, с напряжением заталкивая в себя очередную водку. Наконец, у Киселя свалились очки. Федор Ненасытов тупо глядел на них, видимо соображал, что это такое.   А, интеллигенция,   косноязычно пробормотал он и с ненавистью ударил по очкам ногой. Те разлетелись вдребезги. Федор повеселел и запел:   В а-а-а ...   Временами он тоже любил искусство.
  Очередь
По мере продвижения Самары к рынку стала исчезать не только наличность у большей части населения, но и пропали очереди. Магазины без очередей, улицы без очередей, город без очередей. Идешь и глазам своим не веришь, будто стал героем фантастического фильма. Аж на душе становится не по себе, жмет что-то, тянет. И вдруг как на родину вернулся   стоит она дорогая, милая сердцу, топорщится, пенится. Очередь. Из самих дверей Агробанка прорывается. А там не колбасу дают, а “баксы” дешевые. Не та уже очередь. Пенсионеров в ней нет, всяких там стариков-доходяк. Нынешняя очередь скорее всего похожа на автоматную, хлесткую, крутую. Вот они все голубчики собрались деревянные конвертировать, будто Ильи Муромцы из былин выскочили, а вместо коней иномарки. Каждая команда держится особняком. Вот Васька квадрат со своими отпетыми. Плечи штангиста, а нос синий, как промёрзшая картофелина. Говорят, по ночам убиенные стали приходить   вот он и запил. Недавно спьяну в чужие курмыши залетел. порезал кого-то, паханы его на правилку вызвали:   Плати. Штраф - 10 лимонов.   А он спрашивает:   В фунтах или фунтиках?   и мешок достает. Тут же Олег Непропейштаны стоит, лениво так к косяку прислонился. Он волк-одиночка, а левая рука всегда на “Макарове” лежит. Никому не верит, а в церковь ходит, нищим валюту раздает. Тут и стареющая проститутка Эльза по кличке Вашингтон. Нового сутенера нашла и жмется к нему, словно раствориться хочет в его мускулатуре. А он по своему знаменит. В Москве в банкиров стрелял как по тарелочке. Он наличку в ванне хранит: сначала чуть дно устилала как коврик, а нынче до краев. Придет он с работы усталый, на кулаках отпечатки чужих зубов, и ложится в ванну как в осенние листья, подбрасывает купюры, трется о них, отдыхает. А тут и кассу открыли. Мешки с макулатурой полетели в окошко, а оттуда показались они, молчаливые короли   доллары, новенькие с металлической полоской внутри. Их Штаты специально кинули на развитие наукоёмких производств. Рекетоны заволновались, хотя суету старались не устраивать, каждый лицо своё сохранял. Получив “зеленые”, они вздыхали, тщательно пересчитывали, ощупывали банкноты, некоторые их даже нюхали и балдели. Очередной счастливчик вежливо спрашивал у кассира:   Всё ли сходится?   и лицо празднично озарялось, когда суммы сходились. Значит, никто не выкрал, и все правильно отдали. Вот дошла очередь до хахаля Эльзы. Прежде чем сдать деньги, он всю её ощупал, вытащил из бюстгальтера пятидесятитысячную, оставил лишь на кармане четыре куска, сказав:   Не суетись под клиентом.
А вечером те же господа плакали под звуки скрипки в загородном престижном ресторане, отмечая сороковой день Сереги Крутофала, прошитого очередью в поселке Волжском.
Господа и товарищи
Самарские бизнесмены заняли здание бывшего ломбарда. Посетителю бросались в глаза русские слова, написанные латинским шрифтом, да ещё удивлял своим богатством небольшой, но уютный буфет, где под иностранную закуску обмывались удачные сделки. И вот в это заведение робко открылась дверь, вошли двое. Старику со сморщенным лицом, похожим на партбилет, на вид было лет восемьдесят. К его руке прицепилась ещё более древняя старуха, вся скрюченная и обмотанная старой, проеденной молью шалью. Старик с морозу закашлялся и в оцепенении остановился. Смысла вывесок на дверях он не понимал, будто в Америке оказался. Мимо сновали секретарши, носились брокеры, скакали шофёры. Как тяжелые грузовики проносились чьи-то телохранители. В общем, пенсионеров не замечали. Старик вытащил из кармана бумажку и громким высоким голосом стал выкрикивать, обращаясь сразу ко всем и ни к кому, написанные фразы. Эта тарабарщина звучала примерно так: “Фонд инвест-корпорация-лимитид-привоз-приваз”. Старуха зашипела:   Привас интернационал. Старик возразил:   Нет, привоз.   Одна из девиц остановилась в своем беге с папкой бумаг и вежливо спросила:   А вам не Михал ли Израйлевича из шестого кабинета? Так это налево. “Пенсы” долго топтались перед дверями. Старик расправил грудь, вспомнив, что так он волновался лишь перед вступлением в партию в те далёкие тридцатые. Наконец он постучал костяшками пальцев в дверь и решительно вошел в кабинет. Вслед за ним шмыгнула старуха. В кабинете сидели двое: маленький кудрявый, слегка похожий на арабского террориста, второй - рыжий и настолько толстый, что ему приходилось сидеть сразу на двух стульях. Весь жизненный опыт стариков подсказывал, что начальник всегда тот, кто самый толстый и внушительный. Старуха, взвизгнув и всхлипнув, запричитала, обращаясь к рыжему:   Товарищ, помогите, горе у нас. Муж-дурак спрятал сиртикаты от волчары, да найти не может, пень стоеросовый.   Старик решительно распахнул обшарпанное пальто, и все увидели грудь, увешанную орденами.   Товарищ, помоги,   и крупные тяжелые слезы, как весенний ливень, хлынули из его глаз. Рыжий начальник инвестиционной компании откинулся немного назад на спинки обоих стульев, слегка закинул голову, и внимательно оглядел эту странную супружескую пару. Спокойно и тихо он сказал:   Во-первых, я вам не товарищ, а господин. Всех товарищей в Белом доме расстреляли из танков. А во-вторых, объясните всё точно и по-порядку, что случилось.   Старик залепетал:   Господин, Ваша Светлость, Ваше Превосходительство,   нет он не иронизировал, просто в нем проснулся предок, крепостной крестьянин из далекого села Усолье, и слова сами полились. К тому же он понимал, что от этого человека зависит судьба.   Три дня и три ночи не сплю и не ем, Господин. Потерял статикаты.   Вы хотите сказать сертификаты?   поправил рыжий. Тут старуха закричала:   Он их в сенях от сына прятал, да так найти не может, ирод. Простите его, помогите, барин. Совсем сдурел старый.   Что вы так волнуетесь, граждане. Я выдам вам новые документы, и всё о’ кей. Это вас, любезные, при старом режиме обманывали коммунисты, а здесь - серьёзная контора.   Супруги заплакали от радости.
Пока рыжий выписывал новый документ, они на перебой рассказывали, что ваучеры для них - это часть национального богатства страны, куда вложены их трудовые успехи и боевые заслуги на фронтах, в поле и на заводе, в битвах и в мирное время. Они поведали про свой огород, что куры плохо несутся, кормов не хватает, а соседские мальчишки из погреба украли квашеную капусту на днях, и что домик на Обороне совсем развалился, а государственная очередь все никак не подходит, хотя муж, как ветеран, уже 20 лет стоит двенадцатым. Рыжий поддакивал, хмыкал, что-то строчил, а затем заставил стариков расписаться в амбарной тетради и заявил:   Не волнуйтесь, граждане, всё о’ кей. Вот вам новые сертификаты.   Старики долго кланялись, благодарили. Так, пятясь, и отошли к двери с поклонами.
Когда дверь за посетителями закрылась, маленький кудрявый с удивлением спросил:   Израйлич, мы же не имеем права восстанавливать утерянные сертификаты.   Рыжий улыбнулся:   Так я их и не восстанавливал. Бумажки не заверенные, и печать на них не стоит. Русских людей не надо обижать, да к тому же они в таком возрасте, что отрицательные эмоции крайне вредны для здоровья. Минздрав предупреждает, между прочим.   Он закурил “Мальборо”.   А что касается дивидендов, так их получать можно лишь через год, а к тому времени, как говорят на Востоке: “Либо осел сдохнет, либо шах помрет”.

Папа и сын
Первоклассник Вовка мечтал только об одном: когда же наступит он, долгожданный день с названием воскресенье. Тогда не надо идти в школу, можно перешагнуть весело через ранец, ещё в субботу заброшенный в угол, и ждать, когда папка скажет:   Поехали с тобой сегодня за Волгу, погода чудесная, “бабье лето”.   И вот они уже вдвоем переправляются на пароме через Волгу, а там... А там их встречает другой мир, чудесный, восхитительный. Белоствольная береза, отражающаяся золотом листьев на осенней глади пруда, а этот восхитительный аромат после первого мороза осин, а эта, затихшая в ожидании первого снега, трава. Вовка сходил с ума по осиновому лесу. В нем столько многообразия, не то что этот город с его улицами, забитыми машинами, с его мерзкой школой, где глупые учителя заставляют зубрить что-то неживое со страниц своих плоских черно-белых учебников. А здесь, здесь за Волгой можно разбежаться по косогору, броситься на землю и скатиться по ней кувырком, раскинуть руки, взглянуть на небо и не узнать его. Небо - да, это не учебники. Оно каждый раз новое. Октябрь. Оно глубокое, бездонное. И хотя солнце светит ярко и еще тепло, кажется оттуда, из голубой вечности, как из большой чернильницы, проливается что-то холодное, предвещающее зиму, морозы, снега, и, кажется, этому нет конца.
Вовка любил лежать так на траве и вдыхать в себя аромат осени, а папка, веселый и красивый, бежал с ним рядом и радовался всему этому благолепию. А какие они собирали с ним грибы: подосиновики, подберезовики, маслята. И вот лес кончается, и блестит синевой река. Нет, Вовка любил осень. Обрывистый берег, далеко внизу прозрачная вода, но уже по-осеннему тяжелая, готовая смиренно заковаться в ледяной панцирь. Вовка смотрел с высокого обрыва вниз. В ярких лучах солнца иногда вспыхивали серебристые чешуйки мелкого верхоплава, а то поднималась с глубин острая, как клинок, щука. Вовка глядел и не мог наглядеться. Он даже на мгновение забывал, что завтра снова нужно идти в скучную школу, выслушивать глупые нотации учителей. Все это будет потом, а сейчас - легкое дуновение осени, в которой столько красок и что-то притягивающее. Может это предзимье, что поминутно напоминает о себе холодным дыханием, черными ветками с обледеневшими листьями кустарника. Дуновение смерти. А её семилетний ребенок чувствовал особенно остро. Вовка вдыхал аромат увядающей природы и не знал, что смерть стоит позади. Папка возил сына всю осень на природу, подходил с ним к обрыву, наблюдал, как сын что-то ищет там в глубинах, разверзающихся впереди, и готовил себя лишь к одному - нанести легкий удар ногой, носком, а может пяткой и сбросить его вниз. Это было бы решением всех проблем и не нужно платить до 18 лет алименты, и не будет мучать совесть, что его сын где-то там воспитывается в чужой семье и называет чужого мужика своим папой. Всё, решено. Эта жизнь - маленькая, съежившаяся у его ног - ошибка. Её надо исправить, эту случайность. Легкий толчок ноги и ... Но тут Вовка как нарочно поворачивается и говорит:   Папа, давай с тобой возьмем щенка и воспитаем его. Он будет бегать вместе с нами по этой траве и смотреть на прекрасную речку. Давай с тобой каждую осень приезжать сюда, папа.
Воскресенье опять пропало. Легкого толчка ногой не последовало. Значит, придется ждать следующей поездки. 

Пианист
Он жил на девятом этаже блочного дома с мамой. Она хотела, чтобы он стал музыкантом. Учителя музыкальной школы говорили, что он наделен немалым талантом. Разбитое пианино до сих пор стоит в этой маленькой квартирке, напоминая старушке о ее несбывшейся мечте. Ей не пришлось читать имя своего сына на афишах. Он ушел в другой мир, где известность только вредит. Помимо абсолютного музыкального слуха, у юноши оказались недюжинные математические способности. Однако он свою жизнь ограничил решением лишь одной теоремы: как сделать большие деньги. Он начинал снизу: сам торил собственный путь, кидался в крайности, открывал и закрывал счета, брал патенты на индивидуально-трудовую деятельность, шел на все, делал деньги из всего, не останавливался ни перед чем. Женщины любили его, а он швырял их как сотки в ресторане.
Однажды его окликнул человек из белого “Мерседеса”. Это оказался отец  очередной пассии с необычным для средних широт именем Нора. Крутой джентельмен угостил его шикарными длинными сигаретами и лаконично заявил:   Будешь работать на  меня, у тебя все будет. Ты мне нравишься, пианист, твой концерт еще впереди. А уж для своей девочки я ничего не пожалею.   Свадьбу играли широко, с размахом в лучшем ресторане. Жених был бледен и хмур, осушая стакан за стаканом водку из дорогой импортной бутылки. Старые друзья шептались, каламбуря :   Пианист в нору залез, - и кричали пьяными голосами:   Горько!
Но горько стало чуть позже, когда петля всерьез затянулась у него на шее. Крупный бизнес открылся во всей своей неприглядности. Семейство Норы откровенно держало его на правах маленькой комнатной собачки. Ему все время тыкали, что он вышел с девятого этажа панельного дома. Жена просто смеялась над ним и собирала любовников. Она орала, швыряла в него тарелки. В квартире месяцами никто не убирался. Он крутил миллионами, вел переговоры с инофирмами на лондонском диалекте, а ему на карман оставляли мелочь. Королю ценных бумаг приходилось, пряча глаза, ездить в общественном транспорте. Папаша из белого “Мерседеса” вообще не видел в нем человека, представляя себе вместо пианиста что-то вроде ксерокса или машинки для выявления фальшивой валюты. Иногда, правда, он наливал ему рюмку какого-нибудь ослепительного ликера и грустно хихикнув заявлял, что она стоит дороже его жизни.
Как он их ненавидел, даже когда спал с женой, он чувствовал, что выполняет какой-то долг, хотя ни у кого ничего взаймы не брал. Господи, - думал он, - Те же чувства, когда в чернильницу пером тычешь, а еще любовью это называется.   По ночам ему снился один и тот же сон. Он идет по осеннему лесу, оглянулся назад, а за ним тянутся следы из стодолларовых купюр, а вернуться назад невозможно. Какая-то сила тянет вперед и каждый шаг - потерянные баксы. Он просыпался в холодном поту, а рядом похрапывала омерзительная Нора с перхотью на ресницах. Папаша придумал новый бизнес: гонять рефрижераторы в Москву. Получив наличку, пианист самолетом возвращался, везя “лимоны”. Ездить приходилось зимой, зачастую в жуткие морозы. Ночь, пустынная полузаметенная дорога, по обочинам разбитые автомобили. Вот под Рязанью опять на хвост сели два “Жигуленка”. В каждом человек по пять. Рекетоны, - подумал пианист и привычно вытащил из-под сиденья “Калашникова”. Шофер Сашка профессионально вел тяжелую машину. Десять запасных рожков, забитых патронами - это где-то на час, да еще несколько гранат. Держа “Калашникова”, пианист испытывал истинное сладострастие. Он чувствовал себя хозяином груза и властелином над жизнями тех, кто в “Жигулях”. Он вспомнил, как часами добивался техники, играя пальцами этюды на фортепиано. Сегодня его пальцы могли нести смерть. Длинная очередь перед колесами, вторая - по крышам преследователей. Те резко дали по тормозам и остались искать новую жертву, понимая, что не с теми связались.
В Москве по связям папаши на этот раз дали три миллиарда. С огромным чемоданом, забитым деньгами, вооруженный до зубов, в бронежилете, пианист шел по столичным улицам. Был февраль, и вдруг он почувствовал запах весны. Мучительно захотелось свободы, и в голову пришла шальная мысль:   Плевать, хватит.   В обменном пункте все ошалели от такой суммы. По межбанковскому валютному курсу ему сдали почти всю наличную валюту. Баксы пьянили, перспективы дурманили. Билет на Лондон обжигал пальцы как докуренная до самого фильтра сигарета, пропитанная селитрой. Главный концерт у тебя еще впереди, - вспомнились слова папаши из белого “Мерседеса”.
Через некоторое время на него объявили всероссийский розыск.
Шапошное знакомство
Сенька Сидоров готовился к зиме обстоятельно. У него было все кроме шапки. Как человек солидный, он не хотел брать что попало. Ему была нужна для форсу добротная теплая почти считай фирменная шапка, чтоб не стыдно было улицей пройтись этаким фертом, но в то же время не слишком крутая, а то не ровен час, оторвут вместе с головой. В общем уравнение со многими неизвестными. Он прошелся по Панской, приценился. Шапки, удовлетворяющие все его потребности, продавались по 5 тысяч - цигейковые, импортные разных фасонов и с козырьком, и с ушками.
Но тут он вспомнил, что от бабки в наследство осталась старая шкурка хорька. Он полез в чулан, долго там чихал, кашлял, на голову упала какая-то кастрюля, а в след за ней рулон туалетной бумаги, а еще посыпалось несколько червонцев.   Так, так, - подумал Сенька, - папашка заначку на бутылку спрятал, да реформа подгадила. Куда руку не сунешь, везде они понатыканы.   Сидоров тяжело вздохнул, явственно ощутив в очередной раз суетность жизни и помыслов. Хорька он нашел слева за стиральными порошками.
На следующий день Сенька понес хорька в престижную мастерскую на Дворянской. Приемщица строила ему глазки, когда они вместе дожидались мастера. Тот пришел и заявил:   2 тысячи , плюс акцизный налог 40 процентов.   Сидоров не знал, что такое акцизный налог и болезненно забормотал:   Это же грабеж, это же рекет, это же вообще, да я лучше менингитом заболею, чем столько заплачу, да я в косынке ходить буду.   Фи, нищий, - потеряла к нему интерес приемщица.   Посрамленный Сидоров поскакал в другую мастерскую, на Молодогвардейской. Ее окна выходили прямо на площадь Куйбышева, кроме того, в этом доме жил сам губернатор. Там ему сказали - 5 тысяч плюс НДС и налог на мех 20 процентов, а за такого редкостного хорька 34 процента.   Сидоров последнего не слышал, он несся по улице злобный сам как хорек. Он нырял в подворотни, скакал по рынкам в поисках скорняка-индивидуала. Ему указали такой адресок на Николаевской. У входа стояло несколько “Мерседесов”, в мастерскую входили крутые, неся в руках связки песцовых, собольих, норковых шкурок. Он втерся в очередь со своим хорьком. От последнего пахло нафталином и крутые брезгливо сторонились Сидорова как чумного. Вот и его очередь. Мастер, явно потомственный скорняк, посмотрев шкурку, спросила:   А где хорек-то?   Ну вот же,   с сомнением в голосе сказал Сидоров.   Это драбаган.   Что-что?   Крутые с соболями насторожились.   Да сибирская собака, скрещенная с лисой.   Да разве это возможно?  У нас все возможно, тыкву с бананом, Россию с демократией. Ладно, плати тысячу, сварганим тебе хорька. Тебе “ельцинку” или “горбачевку”?   Сидоров отсчитал сумму мятыми стольниками. А мастер уже говорила другим клиентам:   Соболей сюда в угол бросайте, все равно их стирать будем и к ноябрю не рассчитывайте, стара я стала, глаз не тот.   Да мы чего, мы подождем, - раболебствовали хозяева “Мерседесов”. Они уважали мастерство.   Да нам и шубы то нужны от “Мерседеса” до квартиры или конторы.   А если “Мерседес” угонят, - неизвестно почему спросил Сидоров. Крутые злобно поглядели на него как на классового врага, и он растворился в вечернем полумраке. У него в ушах звучали последние слова мастера:   А вам взрезать животы у песцов? Смотрите, взрезанные они скорее изнашиваются. Могу и мордочки пришить на спину и хвосты спереди, будет как в Париже.
Сидоров пришел домой гордый и счастливый. Он шапошно породнился с крутыми. Смотри-ка богатые, а тоже по подворотням лазают, где без налогов. Ну и я не промах. Значит по Сеньке шапка.

Коля-рекетёр
К тридцати годам Коля понял смысл жизни. Он закончил восьмилетку, затем ПТУ, а после армии даже поработал слесарем на ЗИМе. Когда на заводе прошли сокращения, он конечно остался безработным и очень переживал. Несколько дней они с друзьями пили водку, а потом он проснулся в своей однокомнатной квартире, как выяснилось не один. В постели лежало какое-то существо. Оно оказалось Ленкой, с которой они вчера по пьяни где-то познакомились. Ну ты, Колька, крутой, - сказала она. Он ничего не помнил и поэтому промолчал. С удивлением заметил на столе коробки со “Сникерсами”, недопитую бутылку “Распутина” и несколько пластмассовых флаконов с газированной водой. Ленка уже деловито ходила по комнате, похмельно хлебала газированную воду, плесканула в стакан “Распутина”, и как японская гейша элегантно поднесла. Колька хлебнул. Она дала ему закусить шоколадкой. Он хоть убей не мог вспомнить, откуда здесь все эти продукты. Выяснилось чуть позже. Ленка с восторгом пересказала ему, как ночью он подошел к коммерческому киоску и, угрожая зубилом, которое стащил из цеха перед увольнением, потребовал жратвы. Ему отсыпали целую сумку. Бледные киоскеры натянуто улыбались и почти что сами извинялись за не столь блистательный товар. А он еще оказывается угрожал им:   Подсунете фальшивого “Распутина”, заколочу вас в киоске и сожгу.   Так они со страху порылись где-то под прилавком и заменили бутылки. Колька хотел было ужаснуться содеянным ночью, но “Распутин” приятно согрел его, а “Баунти”, как выяснилось, действительно райское наслаждение. Под щебетание Ленки они быстро все допили и доели.
Ленка предложила опять пойти на приключение. Кольке было уже все равно. Он ввалился в  муниципальную пельменную, что была за углом, прямо к поварам и прошипел:   Навалите мне мешок пельменей, тетки.   Они ошалело смотрели на него. Удивляться было чему. Несмотря на декабрьский мороз, он стоял в спортивных трико и тельняшке, поверх которой болталась старая, не по размеру, телогрейка. Из кармана робы торчало все тоже зубило. Тетки молча навалили ему целый мешок вареных пельменей. Он взял его, развернулся и вышел.
Прошел месяц. Колька обложил данью почти всю Самарскую площадь вместе с близлежащими улицами. Он открыто подходил к любому киоску и указывал пальцем, что ему должны положить в большую хозяйственную сумку. Туда летели бутылки с вином, водкой, лимонад, консервы, пакетные супы. Дома ждала Ленка и из всего собранного сервировала стол. Гулянка продолжалась. Иногда приходили друзья и удивлялись обилию закуски и выпивки. Колька царственной рукой угощал всех. Он уже удивлялся тому, как легко продавцы отдавали все эти продукты. Он даже не угрожал. Просто подходил и получал. Старая телогрейка и поношенная тельняшка говорили сами за себя. И вот наступил день, когда Колька снова завернул к знакомому киоску. Привычно ткнул пальцем в нужные ему продукты. Однако парнишка продавец сказал:   Зайди за киоск, там тебе дадут.   Колька зашел. Там стояли двое. Они спросили деловито:   От кого работаешь, парень?   Колька удивленно остановился и не знал, что сказать, тем более он уже не мог ничего вымолвить, ведь кто-то третий невидимый сзади накинул ему на шею проволочную петлю и затянул. Затянул достаточно, чтобы дышать, но не чтобы говорить, а тем более возражать или сопротивляться. Двое парней, что спрашивали, возмутились:   Так ты, падла, молчишь, когда спрашивают!   Колька лишь открывал рот, как рыба на берегу. Его серьезно попинали, а потом влили в открытый рот целую литровую бутылку спирта “Рояль”. Рядом находилась трамвайная остановка, где скопилась целая толпа. Никто не обратил внимания, как из-за киоска вышла троица: двое парней волокли третьего. Их товарищ сильно нализался и почти не передвигал ноги. Его не бросили, а потащили по улице. Кольку заволокли в подъезд и толкнули под лестницу. Там его бедовая душа рассталась с грешным телом. А Ленка, ей чего. Всплакнула и даже всех пригласила на девять дней, правда сказала, мол, берите с собой водку и закуску, тогда и помянем Николая.

Выбор народа
Ранним утром, а именно где-то около половины двенадцатого, знаменитая московская актриса Тамара Гундосова пила свой кофе без сахара из маленькой чашечки на кухне. “Динь-динь”   раздался звонок в дверь. Ее любимая французская болонка Тото с лаем, похожим на перезвон колокольчиков, бросилась к двери.   Кто там? - спросила актриса и приоткрыла дверь, сдерживая ее цепочкой. В коридоре стоял он, начинающий уже стареть, молодой человек высокого роста в пальтишке на рыбьем меху и летних ботинках, несмотря на раннюю зиму, начавшуюся уже в конце октября. Пришелец выпалил заранее приготовленную фразу:   Я к вам, Тамара Васильевна, по делу, а не как поклонник, хотя конечно я безусловно Ваш поклонник, как и все культурные и цивилизованные люди России, знающие вас по произведениям театра и кино. Я из провинции от известной Вам парти.   Надо сказать, что Тамара Васильевна серьезно согрешила перед своей душой и совестью, дав согласие, чтобы ее фамилию поставили третьей в партийном  списке. Ей не нравилась роль “свадебного генерала” для приманивания дополнительных голосов. Она не любила пустословие и словоблудие лидеров, к тому же она совершенно ничего не понимала в политике. Да и не представляла себе, что она вообще сможет делать в какой-то там Думе, где нужно принимать какие-то решения, нажимать на какие-то кнопки и заниматься еще Бог знает чем вдали от любимого искусства. Однако ей категорически сказали:   Если не Вы, то кто же, - и напомнили, что российское искусство - это авангард,да вообще про свой благотворительны фонд не стоит забывать. Так она согласилась, да еще и в клипе снялась.
Гундосова впустила молодого стареющего человека. Он решительно прошел на кухню с огромным чемоданом, со словами:   Я только что с поезда, устал, замерз безумно.   Он допил остатки кофе прямо из кофейника и решительно открыл чемодан. Из него выпали газеты, журналы, вырезки, выписки, амбарные тетради, пачки мелким почерком исписанных листков. Актриса с удивлением смотрела на пришедшего. Тот представился:   Я русский интеллигент, старейший демократ Самары, Дмитрий Козлодоев. Вот здесь в чемодане мои статьи, очерки, зарисовки, листовки, плакаты, шаржи. Вот пачка коммунистических газет, которые на меня клеветали. А вот журналы, издававшиеся большевистскими шакалами, где требуют выслать меня за пределы Родины.   На последнем слове голос у него задрожал, как будто он проглотил ложку горчицы.   Суть дела такова. Вы стоите третьей в Федеральном списке, я - четыреста двадцатым. Мы с Вами меняемся тет-а-тет, но держим это в тайне, так сказать маленький междусобойчик. Потом, когда выборы состоятся, и Ваша фамилия соберет миллионы поклонников от моря до моря, мы и представим официальный документ, что я на Вашем месте, а Вы на моем. И не спорьте, Тамара Васильевна, это нужно сделать для российской демократии, для будущего наших детей...   Из гостя лился поток слов, фраз и выражений. Он не замечал, как лицо известной актрисы стало менять свое выражение. Ее легкая улыбка, напоминавшая чем-то восход солнца над Замоскворечьем, начала затягиваться тучками сомнений, облачками удивления и туманом негодования. Все это выразилось в том, что Гундосова решительно прервала словоизлияния, заявив:   Идите к черту. Меня просили поставить свою кандидатуру уважаемые люди страны, и только они могут меня о чем-то просить, а Вас я не знаю и знать не хочу! Так что забирайте свой чемодан с пыльной макулатурой и отчаливайте, куда хотите.   Голубушка,   закричал гость и упал на колени,   матушка, простите за дерзость.   Он стал целовать полы ее халата из легкого розового арабского шелка. Болонка взвизгнула и вцепилась в щиколотку нахала. Однако демократ морально был готов ко всему, к побоям, обливанию кипятком, к скручиванию рук и выбрасыванию вниз по лестнице без лифта.   Ах, вот вы как, - сказала актриса, - Сейчас вызову  полицию и позвоню руководству партии и расскажу о вашем поведении. Наглость какая!   Тамара Васильевна рванулась к телефону. Демократ как толстый тюлень поскакал за ней, не вставая с колен:   Не погубите. Я страдалец за идею. Меня при Горбачеве травили газом, когда разгоняли демонстрацию. Про меня говорило радио Свобода, меня гнобили еще в университете за свободомыслие.   Хорошо, - сказала актриса, - я никуда не позвоню и никому ни о чем не скажу, только убирайтесь вон. Дверь открыта.   Демократ заплакал, стекла очков его запотели. Огромные руки, с нестрижеными ногтями, судорожно стали скрести паркетный пол. Он безудержно рыдал, иногда краем глаза поглядывая на московскую знаменитость. Та перешагнула через него, достала из аптечки валерьянку, разбавила ее водой и залпом выпила. Она уже проклинала тот день, когда ее все-таки уговорили войти в избирательный список.   Уходите, я больше не могу, у меня сегодня премьера.   Демократ устало поднялся, долго стряхивал пыль с колен и, выходя заявил:   Я повешусь здесь, сейчас, на ваших перилах и записочку оставлю: “Прошу винить в смерти моей   Лауреата Ленинской премии актрису...”. Но вы еще меня узнаете.   Дверь за ним захлопнулась. Женщина подумала, а вдруг и вправду повесится этот сумасшедший, потом грехов не оберешься. Вышла на лестничную клетку. Ее утренний визитер достал откуда-то бутылку портвейна “777” и пил из горла. Увидев ее он сказал:   Это я для храбрости, а бельевая веревка у меня в кармане, а записочку я еще в Самаре написал, так что давайте меняться. Мне надо быть в Думе, а не вам.
Тут по радио пропикало час дня, и жизнерадостный голос российского диктора сообщил, что данная партия не набрала голосов до квоты и выбыла из политической борьбы. Актриса и ее гость облегченно вздохнули. Демократ Дмитрий Козлодоев все-таки огорчился - уплыла московская квартира, высокая депутатская зарплата, льготы, обеды, приемы, выпивка, закуска. Хмыкнув носом, волоча чемодан, он пошел в московскую сосисочную с пивом.
Актриса закрыла дверь зачем-то на все замки, подошла к окну кухни и долго провожала взглядом провинциальную съежившуюся фигуру, перескакивающую в летних ботиночках на платформе через выбоины и ледяные глыбы в сторону ближайшей станции метро. Вот это действительно театр, вот это действительно жизнь, - подумала она.
Розовый заяц и В.Огрызок
  В армию пойдешь, в армию, скотина. Шинель на плечи и ать-два, - кричал папаша и скрежетал зубами от ярости. Сынок опозорил его на все управление. Сотрудники в курилках пересказывали похождения молодого человека, которого все звали “Розовым зайцем”. Почему Розовым зайцем, не мог вспомнить уже никто, даже сам обладатель этой несколько странной клички. Он действительно напоминал Розового зайца с пухлыми ручками и толстыми пальчиками, похожими на лапки. Кожа у него была белая, гладкая. Еще он краснел и прятал глаза. На первый взгляд могло показаться, что он сильно переживает все свои проступки, мелкие и крупные гадости, однако это было не так. Его не трогало ничто. Пожалуй только портили настроение угрозы про армию. Вот и сейчас папаша заходился от злости, чуть не сломал об стол кулак, шарахнув им изо всей силы и даже схватив тарелку, которая разбилась. А Розовый заяц сидел рядом и вспоминал вчерашнюю игру в электричке. Он уже обштопал пятерых и делал следующего, снимая с него двести кусков, когда на плечо легла крепкая рука сержанта.   Гражданин, азартные игры в общественном месте запрещены.   Второй сотрудник МВД решительно собрал колоду карт в качестве улики и снимал показания с проигравшего, оказавшегося жителем Отрадного, по профессии нефтяником. Потерпевший был счастлив, получив назад свои трудовые и выслушав внушения о том, что поездные шулеры могут до трусов раздеть и как, мол, не стыдно пожилому человеку, отцу семейства, идти на поводу у аферистов.
Розового зайца заставили расписаться и продержали в кутузке целую ночь до выяснения личности. Папаша его снова спас и, стриженного помятого, и потоптанного, учил уму-разуму. Раздался звонок в дверь. Розовый заяц метнулся в заветное местечко под диваном, прикрывшись снаружи какими-то пыльными коробками.   Боже мой, Боже мой, - закричал папаша.   Чем я тебя делал, то ли спьяну, то ли пальцем,   и пошел открывать. На пороге стояли трое в кожанах, сажень в плечах и кулаки размером со средний арбуз. Между крутыми, тресясь от страха, стояла сестра Розового зайца. Она, всхлипывая, сказала:   Он здесь живет, а не по моему адресу.
Через секунду папаша был прижат локтем к стене и его спрашивали ласково:   Где он?   Папаша хоть и был полковник МВД, но понимал, что с этими ребятами лучше не шутить. Надо тянуть время и решить все полюбовно. Со словами:   Сколько?   он провел их в комнату.   Два “лимона”,   сказал главарь,   с сегодняшнего дня включили счетчик.   Отец вытащил из книжного шкафа полтора, приготовленные на всякий случай, и сказал:   Больше нет.   Рекет перекинулся глазами, прихватил двухкассетную “селедку” и удалился. Из-под дивана стал медленно выползать Розовый заяц, и когда на Божий свет появился его пыльный толстый зад, полковник не выдержал и изо всех сил врезал ему ногой. С кухни выскочила мать с криком:   Не бей его, он ещё мальчик. Его запутали. Это всё Огрызок.   Не трогайте его,   закричал Розовый заяц, схватил шапку, дубленку и растворился в предвечерней мгле улицы.
В.Огрызок был его другом. Они вместе пили водку по ночам и обыгрывали в карты целые общежития. Кроме того, они вместе работали в компьютерном цехе. В.Огрызок был в два раза старше, в три раза глупее и в пять раз хитрее. Он уже отмотал свой срок. В его кругах отсидели все пацаны, а вот Розовый заяц ещё не сидел, и Огрызок лелеял тайную мечту посадить всё-таки его, несмотря на папашу полковника. Он подсовывал Розовому не оформленные заказы, давал ночную работу за валюту. Розовый распечатывал этикетки с импортных образцов, а потом с удивлением обнаруживал свою продукцию в коммерческих киосках. Поэтому он приучился пить только “Пшенку” фирмы Родник. Он уважал В.Огрызка, даже больше, он его любил, по-мужски, крепко, от всего сердца. Огрызок любил говорить, не закусывая после третьей:   Ничего. не пропадем. Придет время и “баксы” печатать научимся. А бояться нам нечего, на зону попадем, так всех в карты обыграем и паханами станем.   Сам В.Огрызок действительно не боялся ничего: сколько раз его на пинках выносили заказчики. Как-то крутые пристегнули его наручниками к печатному станку и били резиновой дубинкой, пока этикетки не были сделаны. Над его головой держали банку с серной кислотой, требуя вернуть карточный долг. Сколько раз его увозили ночью на машине связанного, потом выбрасывали в поле или по несколько дней держали в гараже, вплоть до погашения долга. Розовый заяц так не мог и в тайне завидовал В.Огрызку. Он старался хоть капельку на него походить. Но преодолеть страх не мог. Ему по ночам снилось, как они печатают “зеленые” на американском издательском комплексе, а потом весь мир лежит у его ног, и подкатываются ласковые волны на пляже в Майями. Он просыпался в состоянии исступления, буквально доходившего до оргазма. Ну когда же, когда мы начнем настоящую печатную деятельность? Розовому зайцу было невдомёк, что В.Огрызок давно уже получил от “конторы” задание сколотить группу фальшивомонетчиков, а потом сдать её, да так, чтобы на всю страну дело раскрутить, и чтоб сам министр, выступая в “Вестях”, рассказал о недремлющем оке, освободившем державу от злостных преступников.
Бедный Розовый заяц, он так плохо знал жизнь, что не мог даже мыслить о подобном, не случайно он был Розовым, как сама мечта. Может быть поэтому у нашей истории не столь уж печальный конец. Однажды Розовый заяц попал в высшие круги общества, где и выиграл в карты свою новую должность. Если мы её назовём, вы не поверите. Теперь Огрызок у него в швейцарах.
Снова Распутин
Петюнька был мужик дородный. Представьте себе в век пестицидов и гербицидов мужик двухметровый, косая сажень в плечах, да еще оратор. Да уж, поговорить Петюнька любил. Левую руку закинет за поясницу, а правой взмахнет, откинет в сторону и внушительно басом произнесет:   Россияне, долго ли терпеть будем, смотреть, как они её, нашу родименькую землю, погаными ногами топчут?   Слушатели аж слезами горючими обливались от его речей. Работяги кричали:   Плавкер, Плавкер, что нам делать, как нам жить?   Плавкер числился социал-демократом и мог многому научить, правда вот беда... Он на следующий день ничего не помнил, что говорил вчера, но хоть убей, хотя водки в рот грамма не брал. Товарищи по партии шутили, напевая:   Что-то с памятью моей стало.   Господин Плавкер готовил себя в президенты России, а потому сказал как-то:   Всё, орлы, ухожу на дно, в библиотеку, пора знаний набираться.   Четыре года он не выходил из читальных залов, штудировал философов, начиная от Месопотамии, Древнего Египта и кончая новейшей заумью. Всё чинно, по-порядку. Однажды он сидел в читальном зале, сидел так, сидел и как хлопнет кулаком по столу:   Бесы всё, бесы!   Бедные библиотекарши сбежались. Они все Петюне сочувствовали, а наиболее яростные в своё время безрезультатно пытались затащить его в постель. Мужчина-то видный.   Что такое, что случилось, Петр Сидорович?   А он как медведь встал и молча вышел из зала, оставив на столе несданную литературу. Одна маленькая библиотекарша в очках, посмотрев на его суровую фигуру, тяжелой походкой отбывающую вдаль, пробормотала:   Наверное в Москву пошел! Смотрите, он сзади на Бориса Николаевича похож.   Все ошалели.   И вправду похож,   задискутировали все вокруг.   Большой человек будет Петр Сидорович!
Но Петр Сидорович Плавкер пошел не в столицу нашей родины, а к Троицкому рынку. Прочитав всех философов мира, он понял, что мысль изреченная есть ложь и нужно жить простыми человеческими радостями. Просто Петюня захотел кушать. Его огромный, похожий на доменную печь организм, за четыре года недоеданий и перехватывания кусков изголодался по простой русской пище, а денег не было и не предполагалось. Он подошел к торговке картофелем и сказал:   Бабулька, я странник, во мне нечеловеческая энергия. Я могу превратить в соляной столб любого, короче, отсыпь в портфель килограмма три картофеля, и я свечку за тебя поставлю. А не то, бабка, осерчаю, я взглядом кишки повынимаю. Помоги сирому, убогому русскому человеку.   Бабку прошибло, базарная торговка аж вспотела и высыпала ему в портфель полведра отборного картофеля.   Иди, милый, иди, помолись за меня,   зараболепствовала тетка. Тут подбежал её мужик:   Ты чо, очумела, кому даешь за так. А ты иди работай, бугай, не попрошайничай тут.   Петруня поднял свой кулак, и мужик почувствовал, будто над его головой кувалда.   Да я ж стену рукой прошибаю, да меня ж Господь на землю ниспослал, чтобы очистить род людской от скупердяев и прочей нечисти.   Кувалда стала медленно опускаться на голову мужика. Тот вытащил из кармана кошелек, туго набитый  тыщами, и сунул в кувалду:   Прости, я того, я этого, по нужде мне надо,   и исчез. Петюня отдал торговке кошелёк:   Лишнего не беру,   и сурово удалился. Он понял, что не зря четыре года штудировал древних мыслителей.   Теперь у меня весь мир в кулаке,  подумал Плавкер.
Бывшие товарищи по партии и по сей день могут видеть Петюню  у Покровского собора, собирающего милостыню в праздник. Вокруг него – бродяги, бомжи, алкоголики.Вещун кричит: «Москва место похабное стало.Там панки кошачий бунт устроили. А все космонавты виноваты. Якобы они на небо летают.А там стеклянный купол, и звезды- фонарики ангелы зажигают. Бог разве пустит туда грешные тела. А реактивные самолеты туда-сюда. Вдруг они с Богородицей столкнутся, что тогда будет... Война. Я мужики и телевизор выбросил прямо в окно.Там бесы англицкому языку учили,от которого кастрюли скрючиваются и полное несварение желудка. А еще драконов за динозавров выдают, кости по музеям выставили. Удумали,что земле миллиарды лет.Вот страсти-то.Нам православную власть надо устанавливать.»  По вечерам он смывает грехи в Волге под Некрасовским спуском. Дождь, холод, снег ему нипочем. Залезая в окоченелую воду, он приговаривает:   Гноись тело, гноись, выходи из меня грехи тяжкие. Вот очищусь и в Москву пойду,  президенту помогать буду.  Россию спасать надыть. Без меня вертикаль не устоит и единство разлетится.
Пенсионер на юбилее
Он к нему готовился за неделю: отпился, как говорится, до конца, до предела, до последней крайности. Казалось водкой пропитались даже ногти и волосы. После он завязал. Если ему предлагали, говорил резко:   Ша, юбилей! Меня позвали, между прочим, в сам клуб Дзержинского, все начальники будут.   За день сходил в парикмахерскую, со слезами на глазах отдал за модную стрижку столько, что аж на три бутылки бы хватило. Что поделать, юбилей. Утром жена-стерва, змеюка подколодная, откуда столько нежности нашлось в голосе, подползла к нему:   Возьми меня с собой, хочу на начальников поглядеть! Как они в натуре выглядят.   Но он был крут:   Цыц, сука, рылом не вышла, тебе токма на свиней глядеть, на хряков. А там оно того, начальники. И вообще перед кем стоишь. В халате замусоленном пузо выпустила, я ж те не боров, а полковник МВД между прочим. Уйди, ворона, с дороги!   Он одел лучший костюм, лучшую сорочку, под которой была спецназовская тельняшка. Ничего, для суровости пойдет. Он одел новые носки. А вот ботинки новые не нашел. Пришлось одеть стоптанные, в которых он торговал на рынке ташкенскими помидорами. Он их, правда, помыл. За день до того, этими самыми ботинками он пинал известного местного рекетира, когда тот приставал, мол, заплати. Наш герой суровый человек, его звали русский медведь. Рекетир - человечишко махонький, но осмелел и подошел к полковнику ментовки. Тот ему и вломил. Полковника тут же забрали по доносу, но правда на той же служебной машине к дому и подвезли, да еще и стакан портвейну налили в качестве мировой.
И вот он пошел на юбилей весь из себя, будто лорд англицкий. Жена пол дня его ждала, как собачонка у двери, аж повизгивала, даже дверь открыла общую, соседям говорит:   Здрасьте, а мой-то, между прочим, не так себе, на юбилей приглашенный. Там ихнее ментовское начальство будет.   И тут, вспоминая давишние обиды, суровела голосом, поднимала кулак и трясла им:  Да каждый из тех, что с моим на брудершафт пить будет, любого из вас по тюрьмам раскидает.   Тут она заходилась в истерике и вместо слов кричала:   ИИ, ЫЫЫЫЫ...   Соседи с испугу подносили ей сахар и вареные яйца, просто так, на всякий случай.
Часам к семи вечера раздался скромный звонок в дверь.   Несут! - закричала она и бросилась открывать, понимая, что муж сам с банкета не придет. Однако он вошел один твердо и спокойно. Она бросилась ему на грудь, как осколок гранаты. Он обнял ее как истинную змею.   Ну что, - прошептала она, падая.   Это все! - ответил он. Они слились в одно целое и долго сжимали друг друга в коридоре.   Ну как? - выдохнула она.   Это все! - ответил он и задохнулся в рыданиях. Слезы лились ручьями, брызгали, сыпались словно дождь на паркет и даже попали на люстру. Она пробормотала:   О!   Он возвысил голос:   Я же - человек, я же - полковник! Здесь вам не тут! - вдруг заорал он.   Сидорова, самого Сидорова никто не заметил, а это же был мой начальник, генерал. Петрова, да на него плевали, а тот был выше Сидорова, Куздякина просто не заметили, самого Куздякина, - шепотом сказал он, оглядываясь по сторонам.   А вот меня все целовали, обнимали, проздравляли. Часы подарили юбилейные.   И тут он так заплакал, что казалось вместе со слезами вытекают и сами глаза, большие, опухшие от водки. Он обмяк, осел и вдруг обвел всех присутствующих бешеным взглядом и заорал как последний умирающий мамонт:   Да каждый из тех, с кем я пил, каждого бы из вас в бараний рог согнул, в три погибели и на зону.   Последнее слово он произнес еле слышно и потерял сознание от перевозбуждения, и от ощущения собственного величия.   Водки мужу, водки, - скомандовала жена. Она чувствовала себя Императрицей.
Потомки горчицы
Их было человек 15. Восьмую просеку они заполнили до отказа, то есть просто всю. Казалось, они впитали весь ее воздух, втянули в себя всю ее землю, охватили собой деревья, асфальт, уличные фонари, даже Волга и песчаный пляж были их, полностью и до конца. Они врывались туда не на “Мерседесах”, а на четырех стареньких “Жигуленках”, потрепанных, измызганных и начинали гулять. Рекой лились шампанское, пиво, водка, вино, коньяк. Недопитые бутылки разбивались об асфальт. Море закуски перемалывалось, разбрасывалось, шло настоящее гульбище. Ребятам было лет по двадцать, и они искали подвигов, стремились геройски проявлять себя хоть в чем-то. Спортивные, стройные, подтянутые, они демонстрировали друг другу удаль молодецкую, лихую задорность и в пьянке, и в силе. Молодые девчата обходили стороной компанию, но с каждым днем это становилось все труднее. Рекетиры, что держали в руках всю поляну Фрунзе, хотели любви и почитания. Каждый представлял себя то киногероем из ковбойских боевиков, то звездой эстрады. Они курили лучшие сигареты, небрежно вытаскивали огромные пачки денег и говорили:   Девки, идемте гулять, оплатим все.   И с тонким придыханием уточняли:   Любой женский каприз нам по карману. Эй, красавица, как тебя зовут,   и хватали ускользавшую девчонку за руку.   Лена, Наташа, Света, Оля, как там тебя, дай телефончик.   Иногда в их толпу кто-то влетал с криком:   У Петьки сегодня день рождения, пьем за его счет. Эй там, в киоске, разливай. Снимем “бабки” с Петьки.   В самый разгар гулянки подруливал на “шестерке” сам Петька, пьяный и бородатый. Мощь гулянки возрастала. Он орал:   Братва, гуляем за доллары,   и махал пачкой “зеленых”. А поодаль на пляже жались дачники, напоминая чем-то поговорку на “чужом пиру - похмелье”. Толстые, дородные мамаши говорили своим детям:   Не сметь туда глядеть, идите лучше купаться.   А дети что, они украдкой подглядывали, как пьяные дяди щупают тетенек и глотают из горла шипучее шампанское.
Насмотревшись на все это, они начинали играть в “МММ”, ведь строить песочные замки нынче не модно. С ума можно сойти от зрелища, когда дошкольники разговаривают между собой:   Ты будешь Ленька Голубков, ты - его брат Иван, ты - Мавроди, а мы - вкладчики. Бей Леньку, бей Ваньку - жулики!   Ленька всхлипывает:   А я чо, я только по телеку снимался, это все Мавродий. Его бейте.   И тогда кто-нибудь из мальчуганов сурово отвечал:   Мавродия нельзя, он крутой. Вот.   И это во-о звучало настолько уважительно, что казалось на мгновение замирала Волга, застывал ветер и останавливалось в своем огненном порыве солнце. И только у киосков молодцы, которым было все нипочем, кричали:   Венька, еще водяры. Сегодня наедем на Ахмета, он все оплатит.
Однако крутыми на восьмой просеке были не одни они. В сторонке стояли “БМВ”, “Мерседесы”. Бритоголовые ребятишки с тяжелыми золотыми цепями, напоминавшими средневековые вериги, слегка косолапясь, проходили мимо ватаги к Волге. И как-то так случилось однажды, что Венька, не самый главный из братвы, не самый крепкий, схватил одного из тех, проходивших, за золотую цепь:   Стой, паренек.   Он сам и не понял, зачем он это сделал. Вот так же наверное и щука хватает блесну, не задумываясь, цоп   и на крючке. Но Венька на крючке не оказался, цепь в его руках поддалась, разорвалась и слетела с шеи прохожего. Тот внимательно оглядел компанию, развернулся, молча сел в “Мерседес” и отбыл.   Ну, Венька, ты герой, - сказали кореша. Цепь они даже не подобрали с земли, а о случившемся тут же забыли, будто ветер пролетел, сорвал листья, сбил с ветки яблоки и все.
Дня через три, когда вся компания была в сборе и отмечала очередной праздник, а ведь вся наша жизнь - праздник, на площадке возле Набережной остановились две иномарки. Был вечер, садилось солнце. Теплый август дарил последние пляжные дни. Из иномарок вышло человек десять. Они были в спортивных костюмах, в руках - у кого пистолеты, у кого гранаты. Возглавлял команду парень лет тридцати, невысокого роста, бритый наголо, плечистый и крепкий. Он держал в руках автомат. Нет это не правда, автомат был как бы продолжением его рук и чувствовалось, что он есть лишь продолжение его тела. Ребята, отмечавшие очередной праздник, как-то сами собой успокоились, замолчали, просто застыли. Тишина зависла над всем пляжем, казалось она прорвалась откуда-то из вечности, из космоса. Среди тех, что вышли из иномарок, оказался и тот, с которого недавно сорвали цепь. Он подошел к толпе медленно, не то чтобы подошел, подплыл, почти не касаясь ногами земли, почти как святой Моисей, переходивший Мертвое море. Он пометил крестиком грудь Веньки и еще двоих, которые особенно весело тогда смеялись при виде порванной цепи. При этом мелок он держал как-то по-ученически, будто в первом классе был вызван к доске решать задачу X+Y = Z. Но это был не первый класс. Самый главный, что с автоматом, посмотрел на компанию исподлобья и как бы проткнул глазами всех, чья грудь была помечена крестом. Затем, отведя автомат чуть в сторону, он поднял правую руку до уровня глаз, чуть вытянул ее и поманил указательным пальцем как бы всех. Компания не шелохнулась. Он снова поманил пальцем, и тогда дачные молодцы подтолкнули помеченных. Те выдвинулись вперед, их подтолкнули еще. И вот они уже отделились от толпы. Тогда бритоголовый указал им рукой в сторону дерева, огромного старого осокоря, что рос здесь с незапамятных времен. Троица пошла к нему, слегка подогнув колени, будто они были все опутаны кандалами или вдруг сила тяжести неожиданно неизмеримо возросла. Вот они уже около осокоря. Венька всхлипнул и из его штанов пролилась на песок прозрачная, теплая жидкость. Команда, что вышла из иномарок, тихо хохотнула. Главарь повернул к ним ладонь:   Ша, здесь не смеются.   Мгновение, и полоснула автоматная очередь. Еще мгновение, и иномарки исчезли, будто их не было. А около огромного дерева в луже крови лежали трое. Тела их искривлялись в судорогах и уже начинали коченеть.
Через сорок дней на этом месте лежали три роскошных букета гладиолусов, а рядом за столиком сидела знакомая компания молодых ребят. Они пили водку, ели шашлыки. Никто не чокался, никто не смеялся. Они впервые узнали, что жизнь не вся состоит из праздников. Говорят, за это право - провести поминки на восьмой просеке, им пришлось выложить  “лимон” тому бритоголовому с автоматом.

Кафуха
Коньячной порой, в ее уютном зальчике среди зеркал и красного дерева собирались крутые. Со сцены девушка в платье с воланами под гитару пела романсы, а они под эти чарующие звуки пили испанское вино, закусывая киви и авакадо. Кто-то отдыхал от дневной суеты, кто-то готовился к ночной работе. Вместо цветов певице дарили долларовые бумажки с дружескими приветствиями: “Синеглазая, это тебе от братвы” или “Увидеть тебя и умереть”. Как-то здесь целую ночь гулял Васька Квадрат со своими компаньонами. Они удачно накрыли солидную фирму и теперь отдыхали. Вдруг Васька побледнел, встрепенулся, глаза вылезли из орбит, и он ткнулся лицом в столичный салат. Пальцы руки скрючило, и тонкое стекло чешского хрусталя посыпалось на пол. Врач констатировал смерть от сердечной недостаточности.
С тех пор кафуха стала пользоваться дурной славой. Около нее перестали останавливаться “Мерседесы” и “БМВ”. Синеглазая гитаристка уже не перебирала струн при свете свечей. Облапанные зеркала пугали толстым слоем пыли, на котором ханыги писали нехорошие слова. Красное дерево облезло, и нищенский люд стал называть когда-то престижное заведение “рыгаловкой”. Там покупали Марабду и Агдам, а хозяин едва сводил концы с концами.
Однако никто не знал, что кафе жило своей самостоятельной жизнью. Когда ханыги расползались, и толстая кассирша вешала замок на входную дверь, в углу за столиком появлялась могучая фигура с широкими плечами и бычьей шеей. Некто пил импортные вина и водки, ел ананасы. С опустевшей сцены раздавались звуки гитары, и так до первых лучей солнца. А потом видение исчезало, и вместо чудесных закусок и хрустальных графинов, на столе оставались грязные пятна и заплесневелые корки хлеба, засиженные тараканами, такими же гадкими, как наша жизнь.

Борьба с адюльтером
Он зарабатывал огромные деньги, но это не давало успокоения, ведь ему изменяла жена. Чтобы обезопасить свой семейный уют, он стал покупать ей каждый день огромные импортные торты вкусные и дорогие. Через полгода жена стала настолько толстой, что еле передвигалась по квартире. Тогда он купил злющую собаку и стал спокойно уходить на работу в свой офис. Через несколько месяцев в городе застрелили прокурора и осталась молоденькая изящная вдовушка. Наш крутой забыл о своей толстухе, и ушел к новой пасии. Чтобы быть уверенным в семейном уюте,он вспомнил о своем проверенном оружии –бисквитах и огромных импортных тортах...


Родственные чувства
Раздался пронзительный телефонный звонок часов в 11 вечера. Митя, стареющий, слегка лысоватый, как раз досматривал очередную серию, где главную героиню собирались убить.   Кого ещё прорвало,   подумал он, и нехотя взял телефонную трубку.   Здравствуй, Митя, это я, твоя сестра Анна,   прошелестело в трубке. Митя поморщился, но что поделаешь, говорить придется.   Здравствуй, ты чего?   Да я, Мить, услышала, что жена твоя Света совсем пожелтела, исхудала до странности. Я думаю, не рак ли у неё?   Митя схватился за сердце, трубка чуть не выпала.   А тебе-то чего,   прохрипел он,   чего надо-то?   Да я ничего, у меня здоровье крепкое, ты сам знаешь, вот окрошки наделала из сыворотки, шесть тарелок съела, ничего. А вот Света-то, твоя жена, говорят - глаза впали, синяки пошли, наверное метастазы, рак думаю, рак.   Митя побагровел, на лбу выступили капли мутного пота.   Ты послушай сюда, сестрица, ты мне того, болтай, да не забалтывайся. Ничего со Светкой не случилось, здорова она. Но слегка прихватило, с кем не бывает.   Да это уж точно,   миролюбиво заметила Анна,   Светка всегда баба крепкая была. Ты как на работу, а она по мужикам скакала, от того и дети на тебя совсем не похожи, а все как есть на начальника Кузюкина. Кстати, он как, к тебе заходит?   Ты,   прорычал Митя,   заткнись, зашибу.   Ну чего ты злишься, чего? Уж постарел, сам одной ногой в гробу стоишь, а всё скалишься, помнишь, как мы тебе в детстве за твой сварливый характер гадили? Прямо в тапок нагадим, а ты потом оденешь, а от ноги воняет.   Ну, Анка, я тебе зубы вышибу, почему я тебя, стерву, в детстве не утопил? Помнишь, на реке Быструшке? Ты плыла, плыла, захлёбывалась, я тебя вытащил.   Ну, ты всё ж таки брат, Митя, мы ж по-родственному, всё путём. Да я и Светке добра хочу. Когда помрёт от рачка, думаю, месячишка через два, так ты не стесняйся, я тебе ткани на гроб продам подешевке, я её на базе наворовала, хорошая ткань, добротная. Из неё хотели раньше знамёна шить, а тут перестройка.   Митя уже задыхался и шарил на полке в поисках валидола. Но тут Анка закричала в телефон:   Ой, чё-то живот крутит, окрошки видно обожралась, добежать бы.   В трубке раздались короткие гудки. На другом конце Анка сидела и смеялась. Рядом с ней прикорнул пьяный Васенька - муженек. Он в полубреду бормотал:   Красавица ты моя! Плевать, что телевизор сгорел и сериал недосмотрели, ты сама у меня сериал. Так им, гадам,   вдруг зарычал он и погрозил кулаком в темный угол комнаты, будто кто то там спрятался.
Воронье
Через четыре недели беспробудной пьянки, когда Коля перешел от водки к “Анапе” и пил ее безудержно, к нему в окно влетела дева Мария. Она была в мини-юбке и накрашена как самарская уличная проститутка. Но Коля точно понял, что это дева Мария. Она рассказала, что у Николая Бусыгина, так звали нашего героя, большой будущее. Ему предстоит спасти человечество. Ни много - ни мало, просто спасти человечество. Дева Мария это говорила и все выше и выше поднимала свою юбчоночку, оголяя восхитительные пухлые ножки. Когда Коленька уж было совсем решил спасти человечество, она сиганула в окно и растворилась в воздухе. Однако приключения продолжались. Бусыгин увидел из-за занавески свет. Это появился сам Иисус Христос. Он что-то долго говорил о спасении души, а потом вскользь заметил, что у Николая на Мальвинских островах есть суженая, которая его ждет и будет ждать. Он также растворился в окне. Бусыгин понял, что стал великим. Из простого биолога самарского, университета он превратился в великана, чувствующего пульсацию земли и способного влиять на мировую историю. Коленька понял, что надо дать свободу своим любимым австралийским попугаям и выпустил их из клетки в окно. На смену попугаям, которые исчезли в морозном февральском воздухе, к его квартире слетелось самарское воронье. Нет. Оно не каркало и не вило гнезд, а просто позвонило в дверь. Коля подумал, что снова Иисус Христос и открыл ее. “Ацетон” бросился с объятиями:   Коля, друг! Коля, брат!   Его широкие толстые губы сначала захватили ухо Бусыгина, потом вцепились в щеку и наконец, найдя ответные губы, жарко всосался в них:   Да ты ж без нас пропадешь, парень!   Воспользовавшись этой трогательной сценой, в коридор просочились “Кавказский князь” и Сева - человек без определенных занятий, но с тупым взглядом рекетира и красными, казалось навсегда разбитыми, кулаками. В это время на столе появились бутылки с водкой, закуска, несколько пачек сигарет, в общем все то, что так необходимо для нормального мужского интима. Приняв на грудь стакан, Коля признался и о пришествии девы Марии, Христа, и о его возвышенной роли в судьбе всего человечества. Коснулся он и темы невесты, ждавшей его на Мальвинских островах.  Брат, друг, - снова на него упал Ацетон. Да в этой позе они оба и заснули в широком кресле-качалке. Тем временем “Кавказский князь” и Сева, с тупыми глазами рекетира, скручивали ковры, совали в сумки хрусталь, в перерывах между действиями, отпивая из большой литровой бутылки бельгийскую русскую водку. Они думали уже уходить, но “бельгийская” оказалась разведенным “Роялем”, и они тут же уснули на полу. Ацетон пришел в себя чуть раньше. Он схватил цветной телевизор и побежал с ним, издали чем-то напоминая беременную бабу, готовящуюся к тройне.
Под утро все проснулись. Князь тут же оценил обстановку. На счастье в портфеле был еще пузырь и Коленьке не дали прийти в себя, влив еще 300 граммов. Когда он отпал, Сева злобно просвистел:   Это Ацетон умыкнул телевизер! Я его замочу.   Князь заметил:   Мочи, но не сильно. Бери еще три литра и цюрюк на хауз.   Дело в том, что князь знал английский язык, так как на крайний случай готовился отбыть в Германию. Князь не давал прийти в себя Коленьке до вечера, подливая и подливая. К семи вечера Сева приволок за шиворот Ацетона. У последнего было чуть приоторвано ухо и разорвано пальто. Он бормотал:   Брат, друг, ну ты же все обследовал. У меня нет “цветника”. Я не люблю смотреть эту погань. Я - осколок России. Для меня Бог - Вертинский, а уж в кино - братья Люмьер.   Ацетон лукавил. Он утащил телевизор к дяде, что жил по-соседству, и заныкал.
Однако пьянка продолжалась. Коля лежал на полу в глубоком забытьи. “Кавказский князь” положил на него чертежную доску, которую оформили как стол для пиршества. На ней стояли рюмки, бокалы, салатницы и даже сковородка с яичницей. Братва гуляла и хряпала стаканами об доску при каждом новом красивом тосте. Коленька только постанывал. Ему видимо снилась дева Мария. Уже рассовали по мешкам и растворили за дверью знаменитую библиотеку дореволюционных книг, уже выковыряли из кресла коллекцию старинных монет, уже все это растворили в ночной тишине Самары. В квартиру прибывали все новые люди из горской команды. Ацетон давно валялся на полу. Сева рекетер обнимал унитаз и шептал ему ласковые и любовные слова. Горский князь сказал:   Ша, гнусы. Здесь будет мой новый бивуак, а этого, - он указал на то, что лежало как опора для стола, - Еще два стакана водки и ты, ты и ты, - указал он на своих джигитов,   До Волги и в полынью...   Тут всю музыку этого прекрасно сложившегося симфонического оркестра вдруг нарушил скрип провернувшегося во входной двери замка. На пороге стояла команда из Сызрани во главе с двоюродным братом Коленьки Бусыгина, что сейчас служил подставкой для стола. Встреча была коротка и как говорится в ночь ее поезд унес. Операция провалилась, - думал кавказец, вылетая под жестокими ударами кованных сапогов в ночную холодную мглу.
Кто же все-таки унес ”цветник”? Надо разобраться. А в общем плевать, у нас еще адресов десять. Все нормалёк.

Мутанты
Трое сидели на семиметровой кухне и пили пиво. Он, еще он и она вели интеллектуальную беседу. Хлебнув пенистого напитка, один рассказывал:   Ну я этого, того, ну и когда этого, то и того, ну тут того, ну этого, а когда тут, то того, ну этого! Того тогда, а тем этого самым ну того.   Второй заржал:   Эха, прикол. Когда того этого, ну тогда того. Она сидела напротив них, закусывала пиво карамелькой и восхищенно поддакивала:   Ага, ну да, ну да, ага, у-гу, ага, и, ну-да.   А первый продолжал:   А тут значит этого того, ну я да. Ух, ты Аддидас.   Второй закричал:   И-и-и-и-и. Я тащусь”.   Она воскликнула:   Прикол.
Когда пятилитровая канистра опустела, троица двинула на улицу, подышать свежим воздухом. С Волги дул сырой ветерок, принося с собой запах далекого костерка. У них отняли шапку, сняли куртку, разули, разбив морды, отпустили. Но это ничего, ведь завтра будет о чем поговорить с канистрой пива.

Мальчик в кепочке
Один мальчик все время ходил в кепочке. Когда его спрашивали:   Мальчик, а зачем тебе кепочка в кинотеатре, бане или просто в библиотеке?   Он отвечал так, как научила его мама:   Голова мерзнет.   Однажды толстый дядя обидел мальчика. Тот снял кепочку и боднулся да так, что пропорол пузо, набитое “Сникерсами” и “Марсами”, насквозь. Обтерев рожки платочком, он снова надел кепочку и, посвистывая, пошел своей дорогой.


                  Сказ о том, как сдавали жирных котов
Директор местной радиостанции, толстый лысоватый мужик, ползал на коленях от стены к столу и обратно, произнося беспрерывно, сложив губы трубочкой:   У - у - а...   Потом он приподнял голову и спросил Большого:   Может хватит?  Тот ткнул его ногой в шлепанце:   Я скажу, когда хватит.   Большой на самом деле выглядел достаточно хрупким. В пятьдесят лет он обладал фигурой восемнадцатилетнего юноши, что подчеркивал изысканный халат из иранского шелка. За круглым столом собралась элитарная компания. Все, кроме Большого, были одеты, как на приеме в областную администрацию. Глава дома продолжал:   Будем решать, что делать с нашим уважаемым “жирным котом”. Все с интересом посмотрели на человека, сидевшего в сторонке на табурете, низко опустив голову. Могло показаться странным, что этого сморщенного маленького старичка назвали жирным котом. Однако он здесь находился именно в этом качестве. Большой продолжал:   Он провалил нам операцию в Литве и Белоруссии. Хапнул так много, что на нас села ФСБ и три состава с титановыми ломами и лопатами остановлены на границе. Убыток составил ...   В комнате наступила гнетущая тишина, только директор радиостанции всё ползал на коленях:   У-у-у-а.   Большой взял со стола вазочку с клубничным муссом и опрокинул её на голову ползающего:   Ну, надо же меру знать, скотина.   Директор приподнялся и на полусогнутых побежал в ванную отмываться, бормоча под нос:   То им укай, то опять не угодишь.   А в комнате шел тяжелый разговор. Жирный кот нам должен компенсировать убытки, и с этой минуты мы включаем счетчик: десять минут - пять тысяч долларов. Старикашка затрясся, вспотел, так что из носа на пол стали шлепаться жирные капли. Вжав голову в плечи, он ждал своей участи. Через несколько минут Большой позвонил в маленький серебряный колокольчик. Из соседней комнаты вошли два здоровенных парня, открыли настежь окно и, взяв старичка под руки, не проронив ни слова, выбросили его вниз в морозную тихую ночь. Вся компания стала пить грог, закусывая тминным печеньем. Из старого патефона зазвучал чарующий голос Петра Лещенко.
Большой сидел с грустным видом и говорил, ни к кому не обращаясь:   Жалко Зяму, он ведь когда-то боевым летчиком был. А потом мы с ним вместе в шестом тресте работали, можно сказать ещё при Хрущеве.   Он налил рюмку “Посольской” и накрыл её кусочком хлеба. В прихожей у двери личный телохранитель Ахмед отсчитывал крепким ребятам из Казани “зеленые” за работу.
По ночным улицам неслась патрульная милицейская машина. Нет, она направлялась не туда, а в противоположную сторону, и опытный капитан говорил молодняку:   Опять жирных котов давят. Этого ещё что. В прошлый раз одного голого выбросили, а в заднице - зажженный бенгальский огонь. Вот фейерверк-то был. Ну, вы смотрите, ничего не видели. Не до жиру   быть бы живу.
Но-шпа
Евсеич принес бутылку.   Вот оно счастье в стеклянной таре, такое расфасованное и красивое,   подумал майор. Мгновение, и бутылка оказалась в руках профессионала. Она бултыхнулась, хрюкнула, и вот уже нечто полилось в красивые хрустальные рюмки. Жена майора Манька заявила:   Мне половинку. Ей ещё надо было следить, чтобы муж, приняв на грудь, не набедокурил. Вздрогнули, закусили солеными огурцами, снова налили, ещё булькнули, ещё и ещё. Майор наливал по чуть-чуть. Он выдавливал удовольствие по капелькам. Евсеич хряпнул по маленькой, недовольно заметил:   Чего мельчить, давай уж врежем по граненому зараз.   Врезали, и тут всё началось.
Майор почувствовал острую боль справа, там, где печень, казалось включили паяльник. Он скуксился, стал тяжело дышать:   Мать, но-шпу!   Манька предчувствовала недоброе, не зря ведь пила по пол рюмки. Она кинулась к лекарствам. Секунда, и распечатала целый пузырек дорогостоящей но-шпы. После пяти таблеток майору полегчало. Остатки водки допили без энтузиазма, и Евсеич в потускневшей атмосфере засобирался домой. Он неловко переминался с ноги на ногу. Уж было хотел надеть шапку, да тут Манька настороженно спросила:   А но-шпа то где? Сереге вдруг станет плохо ночью.   Но-шпу искали все втроем: на столе, под столом и даже зачем-то заглянули в пустые кастрюли. Пузырька нигде не было. Евсеич опустил глаза в пол и пробормотал в никуда:   Но, я того, пошел.   Куда пошел?   зловеще спросила Манька. Её маленькие глаза вспыхнули недобро. Майор с женой медленно стали окружать Евсеича. Тот оцепенел, руки его опустились по швам. Он забормотал:   Я что, мне то што, я инвалид. Мне бесплатно.   Увесистый Манькин кулак закачался у его носа, как маятник от старых часов.   Ты взял, ирод, вертай,   она сказала это тихо, но настолько проникновенно, что Евсеич аж весь вспотел, будто в бане отсидел час, как есть в одежде.
Евсеича завалили резко на кушетку. Майор в отставке профессионально общупал все его карманы, складочки, извилинки - не зря в зоне служил. Пузырька не было. Евсеич радостно вздохнул.   Чо лыбишься, паскуда?   заявила Манька.   Я тебя поняла, ты вроде как помочиться выходил, а сам пузырек у входа спрятал, пойдешь домой - и в карман. Вот тебе, а не но-шпа,   и она показала здоровенный фик, смачный и жирный. В глазах Евсеича потускнело, и вдруг он заплакал, как ребенок:   Ну не брал же я, не брал.   Крупные слезы катились одна за другой, стекали на паркет. Майор с женой искали в коридоре, щупали у входа. Но-шпы не было. Отставник успокаивающе хлопнул Маньку по толстому заду:   Вот они, твои родственнички. Замешкайся, так они все из квартиры вынесут, сволочи.   Он снова хлопнул по заду и услышал какой-то странный звон, снова хлопнул, ещё хлопнул. Где-то явно что-то звенело. Он общупал Маньку и в кармане халата, а вернее, халатища, что соответствовало её фигуре, обнаружил пузырек со злополучной но-шпой.   Ты чо ж, тварь, человека оговорила?   Выскочил Евсеич:   Вот же он, вот.   Теперь уже два мужика шли на бабу сурово и беспощадно.   Честного человека в воры записывать?   Они закатали рукава.   Да вы чо? Да я ошиблась, Евсеич, прости.   Майор коротко скомандовал:   Руки в ноги и в комок за бутылкой - быстро!   Минут через десять они уже снова сидели на кухне, и майор профессионально откручивал винтовую пробку “АО Родник”.   А что, хорошо сидим,   сказал Евсеич. В тарелке поджидали соленые огурчики.
Братец
У Анки был братец и звали его Семен. Суровый такой, серьезный человек. Сенькой его бы никто не назвал. Он был на руку не чист и воровал серьезно. Бутылку бы не украл, иль там ложку какую. Он сразу брал что побольше, например, дачу, да - да. Семен украл дачу. Но как так, читатель не поверит. Недвижимость всё-таки, документы надо оформлять. А он с подходцем работал. Как он украл дачу у Анки - ходили легенды. Её было тогда некогда в земле копаться.   Дай я обработаю, а осенью вам яблочек привезу, варенья всякого.   Так он получил ключи от дачи. Анке было некогда налоги всякие платить, да за свет, а братец тут как тут с добротой своей:   Подпиши доверенность, я сам всё оплачу. Потом, как водится, исчез на полгода, а когда Анка на свою дачу приехала, то там уж чужие люди жили, законно. Она попыталась скандал учинить, так как те её взашей выкинули. Семен, он как ни в чем не бывало сказал:   Плюнь, сестрица, у тебя муж начальник, ещё наживешь. Я спину сломал на твоей даче, да руки обмозолил. С тебя ещё причитается.   Анка действительно нажила. Её новая дача была великолепна: огромный каменный дом, участок до горизонта, а вокруг сосновый лес. Да вот муж-начальник умер. Ну и Семен, как всегда:   Тебе, сестренка, тяжело туда ездить, так я на машине подвезу.   И вправду возил, а потом так спрашивает:   Чего твой сынок, недоросль, не помогает?   Анка аж всхлипнула:   Да куда ему на земле работать, он детей делает. Одной заделал, разбежались. Теперь на другую залез.   Дело поправимое,   сказал Семен,   воспитывать ты, сестрица, не умеешь. Давай его сначала в армию отправим.   Анка всегда любила что-то новое. А так действительно свежо - армия, в молодости и она любила “зеленых кузнечиков”. Залезли они с братом к сынку в комнату, украли паспорт. Семен спрятал его в своих широких штанинах:   Ничего, все остальное за мной.   Анка порадовалась, и вскоре все по привычке забыла.
Сынок, что калымил по вечерам на своих стареньких “Жигулях”, так до осени про паспорт и не вспомнил. Осенью вместе с перелетными птицами ему повестка и пришла. Тут Анка и вспомнила свои летние похождения с братом. Она сынку ничего не сказала, а только подумала:   Нечего ему на государство вкалывать.   Да и сам сынок на повестку никак не откликнулся. Тут вечером Семен звонит:   Ну ты, сестрица, поняла, как я сработал? Он у нас в горячую точку пойдет, мой же родной в ментовке работает. Мы твоего по всем правилам скрутим, за уклонение от службы статью не отменяли.   Анка залепетала, забормотала:   Родная кровь, не отдам.   Все хорошо, сестренка. Его в горячей точке хайдакнут, а ты будешь жить с мужиком в трехкомнатной. Не будь дурой.   Анка хотела что-то возразить, а в ответ - лишь короткие гудки. В следующий вечер сынок не вернулся с ночной поездки. Она обзвонила все морги, больницы - ничего. В три ночи зазвонил телефон. В тишине его звон усилился до мощи церковного набата. Сметая всё на пути, она бросилась, схватила трубку. Раздался голос сына:   Мама, я в СИЗО. Здесь бьют,   сынок вскрикнул, и связь прервалась. Она в ужасе села на пол. Телефон снова зазвонил:   Семен, это ты?   выдохнула она.   Я, я. Сыночку твоему дело шьют. Тюрьма ему, слышь? Спасти, наверное, хочется, материнское сердце дрожит?   Семен, не томи. Что делать?   выдохнула мать.   Подписывай под меня дачу белокаменную и землю до горизонта, а то, смотри, тюрьма.   Спасибо, Семен, ты настоящий брат,   заплакала Анка,   все подпишу, сын-то дороже,   на минуту поняла она и упала в обморок.
Мама Яна
Она была очень солидной и уважаемой женщиной. Каждый день её видели то в городской, то в областной администрации, то в фонде имущества, то есть там, где встречаются друг с другом серьезные люди города. Маму Яну знали как бескорыстного борца за технический прогресс. Она даже создала добровольное общество любителей прогресса, или ДОЛП. Долповцами стали несколько активистов, которые иногда проводили пикеты с лозунгами в руках: “За возрождение”, “За внедрение”, “За ускорение”. У энтузиастов горели глаза. Они спорили, доказывали, убеждали, что самарец не хуже японца в делах технического прогресса. Мама Яна была вдохновителем всего этого. Про неё говорили   святая, и она действительно посещала церковь, ходила на исповеди, причащалась.
Раз в год Мама Яна проводила вечер прогресса, где собирались активисты-долповцы и за чашкой чая дискутировали. Мама Яна регулярно ездила на международные конференции, чтобы набраться новых веяний и за себя оставляла Светлану Сидоровну, доверяя ей печать объединения ДОЛП. И вот однажды в одной из таких поездок Светлана Сидоровна сидела у себя дома и зачем-то крутила в руках эту печать, читая наизнанку: счет №625724 Городской банк. Вдруг что-то её подтолкнуло, и печать как кусок железа, тянущегося к магниту, направила её из квартиры вниз по лестнице, а затем на улицу. Печать в руке тянула за собой, и вот Светлана Сидоровна у дверей банка. Она уже у окошечка, в которое просовываются бухгалтеры и называют организацию. И она зачем-то просунулась в окошечко и назвала: “Организация ДОЛП”. Оператор спросила:   Так это вы новый бухгалтер? Вот документы пришли. Распишитесь в получении и поставьте печать. Светлана Сидоровна до сих пор утверждает, что печать сама шлепнулась в нужном месте на нужную бумажку, да ещё заставила расписаться. Светлана Сидоровна вернулась домой какая-то обескураженная. В её сумочке вместе с печатью лежали выданные в банке документы. Дома она села к столу и стала их смотреть. Её поразили цифры со многими нулями, перечисления в сумме 120 миллионов от кооператива “Клоповник”, 300 миллионов - от администрации. Она ничего не понимала. Однако магия цифр завораживала и постепенно до Светланы Сидоровны стал доходить смысл содержимого бумаг. Скоро из Питера прилетела мама Яна. И вот она уже сидела у Светланы Сидоровны и небесно щебетала что-то там о новой Питерской моде, о погоде и ещё Бог знает о чем. Светлана Сидоровна молча показала ей бумаги. Мама Яна побелела, покраснела, посинела, позеленела, пожелтела. Её губы стали шептать молитвы. Она закрестилась левой рукой, потом, спохватившись, повторила тоже самое правой. Светлана Сидоровна тускло спросила:   Как это понимать? Что за миллионы?   Мама Яна взвизгнула:   Да я всю свою жизнь, всё до последней капли отдавала людям, обществу, прогрессу. А ты знаешь, что такое выбить деньги? А ты знаешь, как они меня лапали за них? Меня трахали в кабинете. Ты думаешь - я тварь, ты осуждаешь меня. У меня четверо детей, и все от разных любовников. Генеральный директор АО “Страус лимитид” с французским коньяком ходил ко мне ночью, меня трахнет, а потом к моим мальчикам лез. Кто меня осудит, кто? Всё товар, всё рынок. Я старею и каждый раз думаю - может в последний раз вырвала деньги, может не дадут больше. Да что ты понимаешь в этом? Я по ночам не сплю, вдруг перестройка кончится и тук-тук в дверь. Всё спросят, за каждый рубль. Ты думаешь, я всё себе беру? Фик!   Мама Яна закрестилась.   Они две трети себе хапают назад, чистенькие уже, отмытые, на мне висящие.
Светлана Сидоровна сидела и молча пила цейлонский чай большими глотками, как верблюдица после долгого перехода по пустыне. Вдруг она прервала словесный поток мамы Яны:   Ну, в общем так, у меня есть выход на генерального директора АО “Большая медведица”. Это бабёха лет пятидесяти, давай её раскрутим, мужиков она ненавидит и гонит, а мы с тобой ещё ничего, вдвоём подкатим, может что и выгорит, вместе работать будем, смотри мне, ”святая”, не надуй.   Что ты, Светочка, что ты, мы же с тобой энтузиасты. Помнишь, как на морозе с плакатами стояли, будет надо - еще постоим.

Рекет наизнанку
Ацетон, Кавказский князь и Вова Жук пили пиво. Хрустела на зубах прошлогодняя вобла, похрюкивала канистра, выпуская очередную порцию в стаканы. Казалось, жизнь прекрасна. И вдруг Кавказский князь стал серьезен, и в чертах его лица чуть заметно проскользнула тень.   Кажется, мне здесь кто-то должен!   тень на лице, оказалось, имеет стоимость, нимного-нимало, сто американских долларов. В комнате наступила тишина.   Так как же мы будем решать со стольником?   Ацетон попытался спрятаться за кружку пива. Он замаскировал туда весь свой двухметровый рост, широкие плечи и огромные ручищи душителя. Кавказец был маленького роста, худ, но свиреп. Выждав паузу, он взвизгнул:   Сука, что молчишь? Я с тобой говорю или нет? Деньги сюда, немедленно!   Ацетон стал белым, как больничный потолок. Он спрятал глаза и нос в кружку с остатками пива, как страус скрывает голову в песок:   Да я это, да я того, да мы с тобой пили три месяца.   Что? Молчать тварь, волосатая. Деньги быстро!   В руке Кавказца появился финач, который медленно приближался к горлу Ацетона. Последний посерел, как действительность.   Да я заплачу, я отдам.   Молчать,   оборвал горец,   значит так,   продолжил он деловито,   сегодня в двадцать ноль-ноль, а вернее в двадцать пятнадцать,   поправился он, взглянув на часы,   Я включаю счетчик. Через неделю два “лимона” в деревянных, через месяц отдашь квартиру, а не то побрею твою престарелую бабушку, напильником, между прочим.   В комнате третьим был Вова Жук. Он весь покрылся потом, даже в самых неподходящих для этого местах и задрожал мелким бесом:   Ребята, ну что вы, что вы, не здесь, не при мне. Какие разборки. Да у нас ещё пиво осталось,   нарочито весело сказал он.   Пиво вылей на свою глупую голову,   сказал Князь,   может волосы отрастут лучше. А ты, Ацетон,   и тут он так заскрежетал зубами, будто тормозил старый бронепоезд на ржавых путях. Так вот, Ацетон, я тебе кулаком вышибу печень, и она вывалится из твоего поганого блудливого рта.   Тут он завис над Ацетоном, как огромный снаряд, которым разбивают старые дома.   Закрой руками лицо,   взвизгнул он,   буду бить жестоко, нос сломаю.   Должник выронил кружку с уже допитым пивом и закрыл лицо руками, сквозь щели между пальцев наблюдая за действиями Кавказского князя. Тот размахнулся, в последний момент остановился и заявил:   Буду бить пяткой.   Он сел на стул, сбросил шлёпанец, снял носок и подготовил большую мозолистую пятку для удара. Вова Жук, чуть живой от этой сцены, залепетал:   Не надо, ребята, давайте жить дружно.   Князь оборвал:   Он мне должен, и он мне заплатит, здесь и сейчас.   Пятка готовилась к удару. Тут Вова Жук вспомнил:   Может, я уплачу часть его долга?   А ты тут причем, Вова, это наши дела, но за сто кусков деревянными я его, пожалуй, бить не буду.   Сошлись на пятидесяти. Жук отсчитал, князь небрежно сунул в карман, допил пиво, встал и резко заявил:   Ну что, ублюдок, пошли.   Ацетон поплелся за ним. На улице было слякотно и ветрено, как всегда по весне в Самаре.   Значит так, должник, дело пошло. Завтра едем на книжный рынок, и все там повторим. Я тебя только для убедительности стукну раз по носу, а ты краску размажешь локтем по щекам, да не забудь ещё думку к животу привязать, может, пинать придется. Люди - жалостливые существа, многие самарского композитора спасти захотят от злого горца, ведь ты у нас талант. Как ты здорово поешь:
“В сиреневом мареве улиц
Уснула Самара моя.
Гудит растревоженный улей,
Былое в себе сохраня”.
Кавказский князь вдруг остановился посередине ночной улицы и крепко задумался. Ацетон стоял рядом и курил. Вдруг князь завизжал:   Нет, нет, нет. Если на земле жил Мендельсон, то тебе здесь не место, хоть ты и талант... А всё-таки жаль, Ацетон, что ты не бабник, я б хлестал тебя на глазах у самарских Дульсиней, и они “лимоны” отваливали бы. Ну да ничего, будем работать с этим материалом.

Лясем-трясем
Наш дом возвышался над всеми самарскими развалинами как эмиссар цивилизации, как представитель научно-технического прогресса. И вся глухая суровая заплесневелая Самара с бывшей Николаевской этот дом ненавидела, будто он и есть тот комиссар в кожанке с маузером и тупыми глазами, что пришел экспроприировать прошлое. А прошлое так и стучалось во все двери, рвалось из всех щелей. О, эти маленькие домики с черепичными крышами. А как зимой от них пахло сгоревшими березовыми поленьями. Я как раз любил подниматься в то время по Алексеевской от Струковского сада, накатавшись вдоволь с горок, и чувствовать этот аромат, какой-то сытный, вкусный и до боли устаревший. Печные трубы, теперь их уже нет. Но та Самара помнилась мне не только своим ароматом топящихся печей, но и крутыми пацанами. Они стайками проносились по нашей улице. Они дрались, ругались, удивляли всех необузданностью нравов и взрослостью не по годам.
Мы, малышня привилегированного дома, сторонились их, детей улицы. Нас за ручку водили няни, а они, предоставленные сами себе, праздно шатались грязные, неумытые, голодные. Главарем этих оборвышей слыл знаменитый “Патрон”, которого только его мать-милиционерша и звала Сережкой. Сережка уже в десять лет считался отчаянным, и кличка у него возникла не случайно. Чуть-что он действительно взрывался как патрон и кому-то в нос уже летел его далеко не детский кулак. Он сначала действовал, а потом думал. А вернее не думал, а прикидывал, как лучше вырваться из очередной ситуации. Он сколотил банду, которая не давала покоя никому на улице: то камнем вышибут стекло, то вырвут у женщины сумку с кошельком. Особенно любила ватага отбирать велосипеды у заезжих мальчуганов. Веревку поперек дороги протянут, окружат толпой. А тут “Патрон” подойдет, переваливаясь с ноги на ногу, не по-детски, не по-людски, а по-медвежьи и так скажет нежно, ласково:   Ты не расстраивайся, милок, на твоем велосипеде лично я кататься буду, не испорчу, не запачкаю. Ты мне его презентуй.   Мальчик понимал, что это конец, без боя отдавал велосипед. Банда разворачивала жертву в сторону площади Куйбышева и кричала:   А теперь беги, пока цел.   И самый мелкий по кличке “Махон”, сын уборщицы из пельменной, смачно харкал ему в спину. Мальчик уносил ноги, не оглядываясь.
А Сережка - “Патрон” рос и набирался уму-разуму. В школе он почти не учился, что ни придет - драка. Что ни придет - скандал. Как- то директор не выдержал, схватил его за ухо. “Патрон” полоснул ему бритвой по руке - “чик” и кровянка. Потом на общее собрание вызывали его мать-милиционершу. Она всхлипывала:   Да он же безотцовщина. Я же с ног сбилась с ним. А вообще то мой сын хороший. Вы его руками не пачкайте. Он лучше вас всех станет.   Что ж, космонавтом, что ли будет по-вашему,   усмехнулся директор с перевязанной рукой.   Да на хрена ему ваши космонавты, они как туда слетают, так вобратку доходягами возвращаются. Мой будет такой, что не достанете!   Суровая баба покраснела и подняла вверх кулак. А скоро ее Сережка сел крепко, накрепко. Связался с пацанами, что курят в открытую, взяли винный склад, да и сторожа грохнули. Молотком бил его не Сережка, он только на стреме стоял. Но все равно в колонию малолетних преступников загремел. А главарь по этому делу “вышак” получил. На много лет после этого выпал у меня Сережка из поля зрения. Говорят, он побег пытался совершить. По возрасту его в колонию общего режима перевезли. В это время вся его банда потихоньку садилась. Лучший друг его “Бурман” залетел, а самого мелкого, ну, помните, того “Махона” на финку посадили. К тому времени банду всю уже жизнь разбросала. Тихо стало на Чапаевской, никто камнем стекло не разобьет, никто велосипедистам палку в колеса не сунет, скушно даже.
Но вот к началу перестройки снова появился “Патрон”, повзрослел, раздулся как пузырь, не узнаешь. Новые дружки стали приходить, варили самогон, пили молча, сидели на корточках возле дома у крыльца, курили.   Приходил “Патрон”, вроде как отсырел, - говорили соседи. Иногда “Патрон” так напарывался, что обнимет дерево и качается, так и обмочится. А что до буйства, драк, склок, ничего подобного, как подменили. Потом увидели, как “Патрон” подъехал к дому на “Мерседесе”, в костюм оделся, белая рубашка, галстук. Не узнать. Что ни вечер, то у его дома, ну прямо автомобильный салон: и “99” цвета мокрый асфальт, и “БМВ”, и “Ситроены”. Весь тротуар близлежащих домов заполняли. Соседи было жаловались участковому, да тот на них рукой махал:   Сидите лучше тихо.   Сергей Анатольевич дела решают, не до вас. А потом все эти автомобили исчезли, но как ветром сдуло, ну хоть бы одна иномарка остановилась.   Неужто опять сел,   шептались старухи. Но мамаша его, бывшая милиционерша, ноне на пенсии, слишком уж гордо ходила. Как-то тетя Клава - соседка, женщина простая и любопытная, ее спросила:   А Патрон то жив?   Мать в ответ:   А если ты о Сергее Анатольевиче, так он мне вчерась из Парижу звонил, большие дела вершит. Из Парижу-то оно хорошая связь, как за стеной. А вот неделю назад из Мадрида, так там все шипело, итальяшки связь наладить не могут. На днях он у меня в Африку отбывает, а потом в Нью-Йорк, как говорится, Америку открывать.   Я этот разговор как раз и услышал, набирая воду из колонки, что стоит во дворе у бывшего Патрона. Дело в том, что в нашем доме, что когда-то возвышался над всем этим захолустьем, трубы проржавели. Вот и приходится за водой ходить к ближайшей колонке. Неудобно конечно, зато хоть живых людей послушаешь. Недавно глянул, а на огромном баннере Сережка улыбается, в какую-то «Силу» приглашает. Молодец. Что нам наши кандидатские и докторские степени. Один позор.

Бригадир
Бригадир заботился, чтобы ни одна особь не осталась в этой черной осенней слякоти. Он сам придирчиво обходил поле, и когда видел ее одинокую, брошенную, нежно доставал из земли как будто брал на руки ребенка. Потом с сеткой, до отказа заполненной самыми крупными, самыми спелыми, самыми сочными клубнями, он уверенно шел домой.
Бригада пила водку прямо у трактора, потом кто-то шел на танцы, кто в кино, кто подраться. А бригадир сразу домой. Он зашторивал окна, зажигал керосиновую лампу, выпивал стакан заранее приготовленного портвейна, любовно мыл в тазике самую крупную картофелину. Затем он вожделенно вырезал в ней перочинным ножом большую широкую дыру и, начиная уже задыхаться от страсти, вливал туда подсолнечное масло. Он закрывал глаза и настоящая жизнь начиналась.
Соседи говорили:   Суровый мужик Федор. Баб до себя не допускает, видно хозяин добрый. От баб-то одно разорение!
Тигр южной ночи
В квартире раздался звонок. Высокий седой старик, чем-то похожий на птеродактиля из юрского периода, взял трубку:   Говорите.   Вездесущие электроны сделали своё дело, и на другой стороне города в другой трубке повторился этот суровый низкий волевой голос:   Говорите.   Он прозвучал так, будто проникал через ухо сразу во весь организм и как бы растекался по всему телу. Она хотела слышать этот голос ещё и ещё и внутри у неё что-то заклокотало.   Это я,   ответила она и скороговоркой продолжала, как бы боясь, что он не дослушает, оборвет,   Я тебе три дня звонила, никто не брал трубку.   Я ходил с собакой гулять,   ответил холодный голос на том конце.   Я поздно вечером звонила.   Я рано ложусь спать и отключаю телефон.   Я утром звонила.   Утром я завтракаю и к телефону не подхожу.   Давай я тебе переведу письма из Голландии.   Спасибо, я тебя просил об этом три дня назад, яичко хорошо к Пасхе.   Я не могла. Ты же знаешь - муж, муж. Он не разрешает переводить тебе письма. Он может ударить тебя. Давай я сама к тебе прийду.   Это невозможно.   Почему, ведь ты сейчас свободен, я приеду и всё переведу, ведь ты же отправляешь столько писем туда, столько надо переводов. Я сейчас приеду.   Это невозможно.   Ну почему же?   У меня злая собака, она тебя укусит.   Так ты закрой собаку!   Не могу, она не моя.   Так что ж она тебя не слушает?   Почему не слушает, за кусочек колбаски побежит куда угодно.   Ну так и дай ей кусочек, закрой её в кухне.   С чего это я колбасу буду давать? Она нынче вон какая дорогая.   Ну тогда я сама привезу колбасу. Ты ей дашь и закроешь.   Как же ты привезешь, когда она тебя в квартиру не пустит. Ты и передать её не сможешь, потому что будешь покусана.   А я подъеду, позвоню с сотового. Ты выйдешь, возьмешь колбасу, закроешь собаку и я зайду.   А чего это я буду твою колбасу давать, может она недоброкачественная, собака заболеет, а тем более не моя.   Что ты, что ты. Я сервилат привезу и сама откушу, что бы ты не беспокоился.   Электроны унесли эти слова в направлении любимого. В ответ стояла тишина. Что-то слегка потрескивало.   Ты слышишь, слышишь меня?   Она дунула в трубку, почти простонала:   Слышишь?   Да, мне некогда, я пойду гулять.   Пойдем вместе.   Я на лыжах пойду, а у тебя их нет.   Я пешком, рядом.   Я не люблю, когда портят мне лыжню. До свидания.   Он повесил трубку. Она сидела в кресле, слушала короткие гудки. В комнату вошел муж.   Ты куда звонишь?   Да я, Сенечка, в молочный, узнать привезли ли кефир, ведь в нашем возрасте надо переходить на легкие продукты.

Вкусно!
Есть слова, которые режут, как бритва, и колют, как иглы, бьют, как молоты, поднимают людей в атаку или заставляют упасть лицом вниз. Митька Ацетон тоже знал одно слово. И те счастливчики, которые слышали его, запоминали на всю жизнь. Нет, не само слово, не смысл его, а эту удивительную, просто потрясающую интонацию, буквально симфонию в одном слове.
Впервые услышали это слово так. На Панской Ацетона угостили бананом, обычным латино-американским плодом, слегка зеленоватым и довольно неказистым. Митька как-то по особенному взял его в левую руку, а правой ноготками чуть отдернул кожицу. Выглянула ослепительно-белая начинка, буквально переливавшаяся на солнце, испуская удивительный аромат. Митька закрыл глаза, открыл рот, вытянул губы в трубочку и ввел туда плоть банана. Он сделал несколько сосательных движений и сказал:   Вкусно!   Не просто сказал, а протянул с истомой:   Вк-с-с-но-о-о!   и тяжело задышал. Все, кто видел и слышал, были потрясены, такого гурмана они ещё не видели. Если бы поблизости оказался директор ресторана, то он наверняка пригласил бы Митьку шеф-поваром дегустировать лучшие блюда. Но, увы! Директоров рядом не оказалось. Зато среди Ацетоновских друзей распространилось мнение, что у Митьки изысканный вкус. Многие хотели снова услышать это протяжное, зовущее и манящее “Вкусно”. Его приглашали на званые обеды, угощали деликатесами и бутербродами с черной икрой, креветками, лангустами и огромными колючими ананасами. Митя всё это поедал, обильно запивая то “Смирновкой”, то “Абсолютом”. Но слово “Вкусно!”, увы, никто не слышал. Пробовали ему давать и бананы, он брезгливо отказывался, мол, с них можно в обезьяну превратиться и налегал на какой-нибудь портвейн. Многие уж подумали, что тот банан, что с Панской, был особенным и только Митькино тонкое восприятие выделило его среди других.   А что, такое случается,   говорили бывалые сладкоежки.
И вот однажды во время очередной пирушки все услышали из соседней комнаты это восхитительное и неподражаемое слово “Вкусно!”. За столом стало тихо. Только тут заметили, что Ацетона нет, вроде только что пил, ел и   нет. Вместе с ним исчез хозяин с таким красивым именем Борух, да и сам он был под стать своему имени. Огромный, как глыба, с ручищами, будто вырезанными из неотесанного камня, он тоже, кстати, исчез. А гости сидели тихо и слышали снова:   Вкусно! А-ай!   Все тихо поднялись и вошли в соседнюю комнату. Их встретил полумрак бархатных занавесок, а посередине огромная кровать, прямо как Куликово поле, на которой шевелилась какая-то куча-мала, накрытая широким пледом. Из-под пледа высовывались то руки, то ноги, голые и откровенные. Из-под накидки раздавалось щемящее “Вкусно!”, чмоканье и чавканье.

Сева Ухов развлекается
К дому самарской Демократии, украшенному полинялым треколором, подошел длинноволосый юноша в ощипанной кроличьей шапке и в старом пальто с оборванными петлями. Это был Сева Ухов, студент педик. Не подумайте плохого, он просто учился в педагогическом институте. Сева записался сразу во все партии и поэтому считал себя крупным психологом. Он ногой распахнул двери дома Демократии и шагнул в темноту прокуренного подъезда. Первыми ему встретились “Вша” со своим послушным и ручным “Жирафом”. “Вша” получил такую кличку еще во время учебы в куйбышевском политехе за то, что выполняя волю деканата, проверял моральный климат в общежитии, врываясь по ночам в чужие комнаты. Ухов аж присел. Ткнул пальцем в сторону “Вши” и выдохнул:   Ха, а правда говорят, что ты в постели хорош и один?   “Вша” аж закашлялся, подавившись собственной слюной. Высоченный “Жираф” позади него злобно оскалился и показал широкие желтые зубы:   Ну ты мне попадешься в тихом месте.   Но Ухов уже не слышал ответа, он змейкой проскользнул в коридор. В широкой и светлой комнате, над дверями которой висела табличка “Народное единение” или что-то в этом духе собрались именитые демократы. Они допивали бутылку русской водки, закусывая коркой черствого старого хлеба, которую накануне принесла для местного кота уборщица. Старой женщине слегка приплачивали городские власти, чтобы демократы не утонули в грязи. А так бабулька находилась на самоокупаемости, регулярно сдавая мешки с пустыми бутылками.
Войдя, наш герой закричал:   Эй, ты, борода из ваты, оставь допить, не лапай.   Тот, годящийся Севе в дедушки, зашипел:   Сам хоть раз принеси.   На что студент парировал:   Да тебе старому дураку за счастье хлебнуть с таким известным человеком как я.   Для большей убедительности, как бы неловко потянувшись за коркой хлеба, локтем спихнул пепельницу прямо на брюки бородатому. Поднялось облако пепла, все закашлялись. Тут Джорджа, отличавшийся способностью сглаживать конфликты, предложил Ухову сгонять в магазин за новой водкой и закуской. Тот радостно согласился и, зажав в кулаке “штуки”, подпрыгивая как кенгуру, весело выскочил на улицу. Скоро Сева вернулся и водрузил добычу на стол. В комнате наступила тишина: вместо трех бутылок водки и каких-нибудь консервов, он выставил отряд популярного у алкоголиков “Агдама”, а вместо закуски положил огромный переросший сырой кабачок, явно с признаками пестицидного вырождения. Джорджа, хотя и был богат, так как торговал парняшкой на рынке между урной и туалетом, но все-таки взвизгнул:   Ты чо, очумел, студент.   Но он плохо знал Севу. Тот схватил стул и молча плюхнулся на него, да так, что ножкой стула пригвоздил к полу ботинок несчастного.   Ты, дядя, молчи да пей, пока коммунисты к власти не вернулись,   вместо извинений ответил он. Потом Севу послали с глаз долой, промыть от старой заварки чайник. Наш герой забил раковину, так что вода хлынула на кафельный пол и потекла по коридору. Затем Сева что-то кричал, осушал из горлышка бутылку за бутылкой, топал ногами, звонил во Владивосток по телефону, где искал родственные души, справлялся о здоровье старого еврея, причем даже всхлипывал в трубку, сочувствуя его судьбе, когда к власти придут патриоты. Унять студента не мог никто. Демократы должны были принять решение: либо его вновь вязать бельевой веревкой, но он в прошлый раз чуть не откусил палец у беженца с Украины, либо газировать, но тогда он может все обгадить. Наконец демократы, посовещавшись, молча, как стая волков, кинулись на Ухова, проволокли его по коридору и вышвырнули на улицу. Последнее, что Сева почувствовал перед полетом в темноту   это жесточайший удар ниже спины чем-то длинным и тонким, похожим на копыто.   Это “Жираф” лягнул,   пронеслась в голове мысль,   но ничего, отыграемся, лишь бы домой добраться.
Очередной день самарской демократии утонул в ночи.

Как искали женщину
Одному молодому джентельмену искали женщину. Суть проблемы состояла не только в том, что он был невинен не по годам, а от этого скован, стеснителен и замкнут. Самое главное, он был страшен, как угроза прихода к власти националистов. Друзья смотрели на него и участливо спрашивали:   А скажи-ка, твой папа сильно пил перед тем как ты родился?   Но как человек, он состоялся не плохим, поэтому о нем и решили позаботиться. Сначала нашли честную “давалку”, торговавшую розами на базаре. Та сказала:   Просто так не могу. Пусть сначала посидит за прилавком с моим товаром.   Он усердно просидел целый день и не продал ни одного цветка, да это и понятно. Можете представить себе его вытянутую физиономию с квадратными ушами и с приплюснутым носом как от удара ботинком, окаймленную великолепными цветами. От такого диссонанса все шарахались в сторону. Даже рекетиры не подходили. Тогда друзья извинились перед девицей за увядший товар и отвели нашего джентельмена к молодящейся особе совершенно неопределенного возраста, зато с большим достатком и маленькими претензиями к мужскому полу. Однако она, увидев своего героя, сказала:   Некогда, некогда, да и чай закончился!   Выпроваживая компанию, она шепнула на ухо инициатору встречи: - Если еще кого из зверинца приведешь, больше “безнала” не перечислю.
Тогда один из бывалых ловеласов сказал, мол, есть решение и для этой трудной задачи. У меня на примете одна замечательная извращенка, нимфоманка и “лиза”. Для нее в самый раз, да и всю команду будет поить от радости. Время случилось позднее, да и раньше ее не застать. Жила королева секса в глухих и опасных курмышах. Туда и повели нашего героя под охраной мощной кавказской овчарки, дабы друзей не оприходывали на улице местные пацаны. Извращенка обрадовалась, напоила всех брагой, но вот казус, заявила:   Я, как свободная женщина, имею право выбирать и выбрала шерстяного, да клыкастого.   Так наш невинный с носом и остался.
Поняли друзья, что самим им с проблемой не справиться и спросили у одной популярной потаскухи:   Как быть и что делать?   Та ответила:   Здесь без перемены мест слагаемых сумма не получится. Делаем так. Джентельмен ставит много водки, а я приведу много женщин. Пусть самый привлекательный из вас им наливает, а которая напьется и на него упадет. Тут он пусть из-под нее выскользнет и на свое место джентельмена толкнет. Главное, джентельмена раньше времени не показывайте. Пусть на кухонке сидит и дожидается “часа Х”.   Так они и сделали, да опять промашка вышла. Наш невинный сидел, сидел, дергался, дергался, да и напился в стельку. Так он непорочным остался до сих пор.
Теперь наш джентельмен в бизнес ударился, баксы собирает. Говорит: - В Питер поеду, там за валюту всем дают. Цивилизация.

Врач отравитель
Понедельник. На автобусной остановке Челюскинцев как всегда собиралась большая толпа. Он тоже стоял среди людей, такой же как все, но не совсем такой. Постоял здесь, постоял там, подошел к лавочке, поставил на нее дипломат, открыл его, оттуда выпала пачка “Винстона” и скатилась к ногам. Она была почти полной. Он закрыл дипломат и, как бы не заметя выпавших сигарет, отошел в сторону. Затем он надолго задержался у терминала,  краем глаза наблюдая за скамейкой. Вот на нее сели десятиклассники. Они шумно о чем-то спорили, размахивали руками. Один из них поднял “Винстон”. Все взяли по сигаретке и закурили. Дело сделано, - подумал наш герой и спокойно пошел в сторону Осипенко. В голове звучала песня В.Высоцкого: “В гости к Богу не бывает опозданий”. Быстротечный отек легких, и летальный исход через несколько дней. Красиво сработано. Школьники-то не знали, что в несколько сигарет при помощи шприца было введено вещество, дающее симптомы острейшего воспаления легких и вряд ли улавливаемое современной медициной.
Вторник. Он позвонил своему старому товарищу, вернувшемуся из Питерской аспирантуры, предложил вспомнить былое, выпить коньячку. Он знал, что тот любит упасть на хвост задарма, да еще и похвалиться столичными успехами в карьере. Аспирант долго и увлеченно рассказывал о своей практике в Париже, Лондоне, об ихней красивой жизни с ямайским ромом и целыми улицами, отданными под бордели. Добавить в рюмку клафелина было делом техники. Специально круглый крутящийся столик для этого не заменим. Дальше он пригласил прогуляться на Набережную Волги. Товарищ быстро охмелел. Двадцать минут, пятнадцать, десять. Он поймал себя на мысли, что все это напоминает запуск баллистической ракеты. Вот они на пляже. Весна. Разлив. Вот заветное место, которое через два-три часа будет залито водой. Кругом пустынно, ни души. А товарищу становится плохо с сердцем. Он устало опускается на песок и погружается в глубокое забытье. Наутро, прогуливающиеся с собаками, будут рассказывать, что здесь утонул какой-то алкоголик.
Среда. Он идет к женщине, которая отвергла его любовь и вышла замуж за другого. В непринужденной беседе он облокачивается на диван, стоящий у окна, и незаметно выливает за батарею парового отопления флакон с ртутью, заблаговременно слитой в пузырек из двух десятков градусников. Для начала хватит, -подумал он, - и поставил точку в своем дневнике.   Он - это махонький человечек с женообразной наружностью и редкими волосками на голове.   Мамочка, - закричал он буратинистым тонким голоском,   свези меня на балкон, я хочу подышать чудесным майским воздухом.   Он подумал: - заодно выброшу с балкона бутерброд. Там детишки играют в мячик. Интересно подберут из грязи или нет? Эх, ножки мои, ножки, оставшиеся под трамваем, а то бы меня ждали великие дела.


Телефон
То, что Джоржа Козов   человек солидный, об этом знали все. Он так и представлялся, протягивая руку,   Джоржа.   Если собеседник переспрашивал, смутившись:  Как, как?,  то он прятал руку в карман и отходил в сторону, мол с темными, иностранных языков не знающими, и говорить не о чем. К слову, он и сам иностранных языков не знал, но по телевизору как-то смотрел английский фильм про какого-то лорда, которого звали Джорж, солидный такой, породистый. Вот он и решил во всем его копировать, а Джоржа стал себя называть потому, что был глуховат на оба уха. Ему так и слышалось. Он отрастил себе бороду, правда, она получилась не черная англо-сакская, а какая-то заплесневелая, гнилая, будто в кадушке с мочеными яблоками зиму пролежала. Некоторые приятели Козова даже уверяли, что от неё чем-то пахнет.
Козов считал себя политическим деятелем и серьезным художником. Как-то раз он ездил на конференцию демократических движений Урала и остановился не в гостинице, а у одного из демократов. Он долго рассказывал хозяину квартиры о своей политической борьбе, страданиях и, конечно, о таланте, загубленном коммунистами:   Если б не большевики, мои картины в Третьяковке висели бы, да что там говорить - в Лувре.   Собеседник-демократ как-то задергался, занервничал, а потом так уважительно попросил:   Товарищ Козов, не откажите в любезности, у моего Сашутки день рождения завтра, нарисуйте его портрет. Пусть Лувр, не Лувр, а в центре комнаты повешу.   Делать нечего, тот и согласился. Днем на конференции он так и не появился, а вечером к пароходу пришел хмурый, злой, с распухшим ухом и подбитым глазом. А случилось следующее. Мальчонку он нарисовал, а когда утром открыл полотно - случилось непоправимое. С листа бумаги смотрело нечто: крокодил - не крокодил, пиявка - не пиявка, но явно с олигофреническим выражением. Жена хозяина забилась в истерике, мальчонка разревелся, а Козова прогнали.   Некультурные люди,   долго потом вспоминал Козов,   ничего не понимают в искусстве.
Его старенькая мама, с которой он жил в коммуналке, долго его потом успокаивала:   Ты у меня, Женечка, талантливый, а тебя не понимают. Да ты не рисуй, раз такое дело.   Какой я вам Женечка, что вы, мама, в самом деле,   всхлипывал престарелый сынок.   Я Джорджа, между прочим.   Ой, сынок, что ты какими словами ругаешься?   Ой, мама, не говорите, вы ничего не понимаете, я приближен к высшим кругам.
Как-то такой разговор услышал Ухов, зашедший к нему разносить листовки. Но надо знать Ухова. Он прицепится и не отлепится.   Как это ты, Джорджа, приближен к высшим кругам? Меня тоже сделай таким, я же психолог великий.   Джорджа знал, что Ухов может всё разнести по белому свету, да еще с такими интерпретациями, что хоть из города беги. Он долго думал, а потом сказал:   Ладно, но только, если проболтаешься, вот - видел?   Он показал старческий кулак с синими прожилками, но ещё крепкий. Таким зубы не выбьешь, но расшатаешь.
Как и договорились, Ухов пришел в 12 часов дня в дом Демократии, где у Козова была партийная комната с телефоном. Ухов сбежал из института с лекций. Он знал, что, возможно, за это придется заплатить штраф, но что не сделаешь, чтобы приблизиться к верхним эшелонам власти. Козов зашторил окна, запер дверь, включил маленькую настольную лампу и вытащил из внутреннего кармана кожаный импортный дорогой блокнот. Ухов затаил дыхание. На стол упали роскошные блестящие визитки, притягательные, как сама мечта. Козов разложил визитки и сказал:   Ну что, начнем? Слушай и молчи.   Он набрал код прямой правительственной связи. Ухов прирос к стулу. Ноги его онемели. Вот ещё несколько цифр на телефоне и приятный голос секретарши откуда-то от туда, из вечности, проговорил:   Приемная премьер-министра.   Козов каким-то утробным нечеловеческим голосом выдохнул:   Соедините...   Ухов привстал вместе со стулом, на котором он сидел. Раздался голос большого человека:   Говорите, слушаю.   Козов молчал. Секунды превратились в вечность, растянулись в пространстве и соединили их прерывисто бьющиеся сердца с пульсом всей страны. Премьер дунул в трубку:   Не слышу, кто это, кто?   Козов повесил трубку и вздохнул так, будто сбросил с плеч тяжелый дубовый шкаф. У Ухова потекли слюни. Они сползали, как длинные сосульки в мартовский день, и дотянулись до пола. К ним прилепились старые крошки хлеба и табачный пепел. Козов отдышался и сказал решительно:   А теперь позвоним секретарю Совета Безопасности.   Ухов вдохнул в себя воздух, даже всосал его, втягивая вместе с ним и свои мартовские сосульки с прилипшими к ним крошками хлеба. Он только бормотал что-то, потом произносил:   У - у - ...   А Козов уже приближался к новым эшелонам власти.
Мама всегда права
Сереженьке везло. У кого как, а его мама была всегда права. Только он хотел сделать какой-то решительный и ответственный шаг, как слышал сзади шаги в тапочках. Мама так тихо подходила и говорила:   Сережа, ты у меня талант, ты ж художник - рисуешь, как Бог, рисуешь, как живой Бог, но ведь кому это надо? Кто это оплатит? Пойдешь в рисовальщики, будешь всю жизнь автомобили красить в автосервисе. Вот я, к примеру, по жизни певуньей была, голосистая до чертиков, в колхозе работала. За трудодни тогда пузо надрывали, спину ломали, а я под бригадира подползла. Тут мне все трудодни и зачли. Вот и ты, Сереженька, к сильным мира сего подползай, от них добра найдешь. Нищих всех, особенно “вумных” этих интеллигентов, гони прочь, вонь одна от них словестная, а денежки-то, они не пахнут, шуршат себе. Вот тебе и лучшая музыка. Здесь и Бах, и Бетховен, и, как это по вашему современному, “Битлы”.
- Странно, мама,   взвыл Сережа и залудил стакан.   Глухая ночь, а мне дробовик в руки и говорят грузовик охраняй, вдруг какой ящик упадет, иль кто сопрет, да еще начальничек под юбку моей Таньке лезет, нахально так у всех на глазах.   А ты терпи, сынок. Я ж терпела такие подлости. А потом - с начальником изменить как-то не грех вовсе, а одно благоденствие. А коль обидно, так ты залуди и ей по урылнику, что б чуяла, где сила-то. Перед начальником унизься, не стыдись   сила-то за ним. Кто те квартиру дал? Кто тя машиной обеспечил государственной? Если надо, так ты сам за бабу станешь.   Мамань, ты что говоришь, как я за бабу стану?   Ты поклонись, поползай, если надо. Я тоже, помню, ползала, чтоб тебя накормить в голодный год.   Мамань, да я ж всё-таки - человек: у меня и совесть, и душа есть, и художественный талант во мне замечали.   Да те, кто замечали, где они? Кто в Америке, а кто - в могиле. Кто в Америке - те не вспомнят, а до могилы - так и подавно не достучишься. Так что, Сереженька, слушай меня, старуху, пока жива.   Маманя, так они ж меня заставляют бумаги подписывать, “лимоны” вешают. А если что - я отвечать буду, может даже посодют, странно, мама.   А что, Сереженька, поделаешь? Маленькие мы с тобой люди, рисковать приходится. Может оно и ничего, пронесет как-нибудь, ведь начальникам за доброту платить надо, а если посодют, так я тебе передачки носить буду, а потом, глядишь, они за тебя доброе слово скажут и выпустят. Нынче то время какое - воровское да пьяное. Потом, Сереженька, может сам в начальники вылезешь, а ведь чистеньких туда не берут, только запачканных. Я вот тоже помню: в деревне когда жила, важный начальник из центра пожаловал. Мне председатель говорит:   Пойдешь, Маняша, к нам на гулянку. Руководство надо честь по чести принять.   Пили мы там, пили, а начальник из центра мужик здоровенный, бутылку за бутылкой заливает и ничего. А потом взял, полстакана водки налил, и - председателю в морду. А тот, как ты думаешь, что? Игриво так захихикал:   Ну вы шутник, Сидор Сидорович!   Зато и председателем остался, и медаль за трудовую доблесть получил, и на недоимки глаза закрыли. То-то! Так что, Сереженька, научись рубить сук по себе, вниз не падай и высоко особо не взлетай, там наверху мужик с лопатой стоит и всех оттуда сбрасывает. Ну уж ежели поднимут тебя повыше - тут уж из тех, кто пониже оказался, веревки вей, с землей смешай. Жизнь то она такая.
-
                           Заключение.

Вот так, дорогой читатель, я  чуть-чуть приоткрыла свою  юношескую душу. Некоторые считают, что литература умерла и остался один рэп. Я думаю иначе. Поэзия  и проза бессмертны. Они позволяют видеть мир по-новому. Иначе будет застой в сознании. Пока человек спорит, думает, не соглашается – он живет.
   Родители сотрудничали с фирмой «Лингвамир» под руководством Александра Голованова. Все детство окутывал английский язык. Я дружила с англичанкой Алекс Хъюз, на фортепиано мне играл джазовый пианист  американец Джим, за  ручку меня водили немец  Марк Киндерман и испанец  Джордж Кассел. Свою больную душу мне изливал датчанен Йорген. Как он пел  битлов под гитару. Настоящий Гамлет.   Крутизне меня учил австралийский десантник  Джулс. Он же помог мне заработать первые деньги. Я написала его портрет, за который  он вручил мне
серебряный  австралийский доллар с портретом  Елизаветы 11 и утконосом с другой стороны.  С Юлией Райнер из Швейцарии я гуляла ранней весной по селу Рождественно. Она, глядя на разлив Волги, говорила  только одно « парадиз». На курсы макраме я ходила с финкой  Айно. У нее вечно были разбиты коленки после соревнований по флерболу. Это ее не смущало. Она говорила: « Им тоже досталось». Она была рейнджером российской команды. Когда они победили, В.В.Путин вручал ей медаль и премию
     Хочется вспомнить японца Дайчи Аримицу. Как он угощал нас цветами  соленой саккуры.Как он убеждал, что надо засыпать с заходом солнца. Как он восхищался  волжскими просторами, когда ходил зимой за Волгу. Так я поняла, что мир един, и мы просто пассажиры на этой земле.  Между людьми не должно быть границ и расстояний.Этому посвящены мои стихи и песни.                                                                    С любовью Валерия Демидова.

 

Рецензии (2)

Без названия

Даже очень понравилось. Но как бы Вам не застрять на том, что всем нравится))) Я имею в виду эмоции. Талант есть, писать умеете, остается развиваться в духовном плане, на этом уровне застревать не стоит. С уважением)))

Автор:

Берестов Виктор

Дата публикации:

6 апреля 2014

Оценка:

Понравилось

Комментарии (0)


Без названия

Умница!!!! Очень хорошо написано!!! Штурмуй редакции! Может, опубликуют. Во всяком случае, желаю от всего сердца удачи!!!

Автор:

Каменева Елена

Дата публикации:

5 сентября 2013

Оценка:

Шедевр

Комментарии (0)

 

Добавить свою рецензию

Ваше имя
Название
Ваша оценка
Текст рецензии
Проверка на спам-бота
Введите в поле ввода символы, изображенные на картинке

Обновить картинку